Немного о жизни

Надвигалось Рождество по григорианскому календарю, а потому все столицы, в чьих странах преобладало католичество, торопились закончить дела до Сочельника. В Латинской Америке таких было немало, — Москва, когда подошёл к концу его официальный рабочий день, даже не стал ничего объяснять, а просто написал в сообщении: «Манагуа». «Что ж», — подумал Петербург, шагая по просторному вестибюлю Ленинградского вокзала, — «не могу его винить». Петра самого привела в столицу среди рабочей недели аналогичная служебная необходимость — разобраться с кое-какими федеральными делами до Нового года. Но его, по крайней мере, ждёт сегодня ужин с Мишей и ночь в объятиях любимого города… Хотя почему «но»? Может, Манагуа тоже кто-то ждёт. Положа руку на сердце, он не слишком разбирался в этих их никарагуанских делах. «Я приготовлю на ужин стейки из индейки», — отписал он Москве. Переговоры с Никарагуа — это всегда много нюансов. Стало быть, вернётся его дорогая столица чёрт знает когда, а тяжёлая пища на ночь глядя ничем не лучше, чем её полное отсутствие или какие-нибудь полуфабрикаты. Стейк из мяса птицы со свежим салатом — совсем другая история. Михаил, вторя его мыслям, отправил в ответ смайлик с глазами-звёздочками. Во второй раз он написал, когда Петербург, бросив в корзину упаковку со смесью шпината, рукколы и мангольда, задумался, не присовокупить ли к салату айсберг для сочности. Сообщение Москвы, такое же лаконичное, как первое, гласило: «Задержусь ненадолго». Пётр, стрельнув взглядом в верхний левый угол дисплея, где отображалось время, скептически хмыкнул, но всё-таки отправил в ответ смайлик с символом «ок». Головка айсберга заняла в корзине местечко между консервированной кукурузой и подложкой с помидорами черри. Шопен в наушниках сменился на их с Мишей Рахманинова — первого, кто не стал выбирать ни одну из существовавших музыкальных школ, а взял да и соединил меж собою петербургскую и московскую. Качнув головой в такт пьесе-фантазии для фортепиано, Пётр направился в мясной отдел. Дом Москвы встретил его запруженным автомобилями двором, зябко укутавшимися в сероватый укрывной материал кустами на придомовой клумбе и ледяным, негостеприимным светом высокого светодиодного фонаря возле парадной. Внутри парадная, впрочем, тут же возражала, что никакая она не парадная, а самая что ни на есть домашняя, просто нарядная: тёплый свет жёлтых плафонов уютно освещал абсолютно каждый уголок лифтового холла, но не бил в глаза, над почтовыми ящиками снежной шапочкой поблёскивали переплетённые друг с другом гирлянды из серебристой и перламутровой мишуры, на широком подоконнике окна красовалась очаровательная маленькая ёлочка, украшенная жильцами мягкими тряпичными игрушками, золотыми и красными шариками и светящимися гирляндами. На полу между пассажирским и грузовым лифтами стоял пакет с тремя цветочными горшками и запиской: «Дорогие соседи! Это денежное дерево. Забирайте в добрые руки :)» Пётр, нажимая кнопку вызова лифта, перевёл взгляд с листа бумаги на растение. Денежным, да и деревом, оно не выглядело, а скорее производило впечатление инопланетной травы — ствола и не разглядишь за странными, толстыми листьями, густо лепящимися друг к другу не то в попытке сформировать розочку, не то всё же растолкать соседей и развернуться. Ему смутно вспомнилось, что у Москвы в кабинете стояло что-то похожее. Только то дерево действительно было деревом, а точнее, довольно элегантным бонсаем с длинными, как свечки, мясистыми листьями. На мгновение Пётр даже задумался — а не прихватить ли один горшочек для Миши? Свою растительность, что домашнюю, что городскую, Москва холил и лелеял, и находил в этом занятии изрядную отдушину, — такую, что даже поминал добрым словом Петра Алексеевича за Аптекарский огород. С другой стороны, нужно ли ему то же самое растение, что у него уже есть?.. Двери лифта распахнулись. Думать было некогда. — Ну, удачи в поиске добрых рук, — сказал Питер горшкам и шагнул внутрь. Ключ от Мишиной квартиры у него, разумеется, имелся, равно как и собственные тапочки, занимающие на полке для обуви почётное постоянное место рядом с тапками хозяина, которыми тот, впрочем, пользовался исключительно для выноса мусора, а по квартире ходил босиком или в носках, — тихо, как привидение. Очень дружелюбное привидение, любящее обозначать своё присутствие вкрадчивыми объятиями со спины. Правда, Пётр понадеялся, что внешнего сходства с призраком Москва после долгого рабочего дня демонстрировать всё же не будет. И веру, и опасения одинаково уверенно подпитывала квартира: обыкновенно слегка запущенная и ни разу не праздничная до последних дней года, на этот раз она встретила его чистотой свежей уборки, золотистыми гирляндами на оконных карнизах и вокруг зеркала в прихожей, и ещё не украшенной, но собранной искусственной ёлкой в гостиной. Оставалось только гадать, управился ли Михаил с этим всем во второй половине воскресенья, когда вернулся домой из Петербурга, или коротал время за уборкой, поймав от долгого предновогоднего аврала бессонницу. Пожалуй, верной была первая версия — когда Москва вернулся, вид у него был вполне благополучный. А настроение — так и вовсе прекрасное. — Ты только посмотри, — сказал он Петру и приподнял руку с бумажным пакетом. Вышедший его встретить Пётр тут же узнал толстые, будто бы игрушечные листья. — Ты решил забрать те денежные деревья? — Деревья? — удивился Михаил. — Там было только одно. — Видимо, остальные успели разобрать, — заключил Питер. Москва, поставив горшок на столик под зеркалом, принялся расстёгивать куртку: — Ну, я не удивлён. Такая хорошенькая крассула… — «Толстушка»? — позабавленно переспросил Пётр, вспомнив, как переводится crassus с латыни. — Толстянка, — повесив куртку на вешалку, поправил Михаил и присел на пуфик, чтобы разуться. — Но вообще мне не нравится это название. Как-то это грубо. «Крассула» лучше — с «красотой» созвучно. На последних словах он с довольством покосился на своё приобретение. Петербург звучно усмехнулся. Москва вскинул на него лицо: — Что? — Ничего, — заверил его Пётр и направился на кухню, негромко напевая: — Москва не зря надеется, что вся в листву оденется, Москва найдёт для деревца хоть краешек земли… В спину прилетел фырк Миши. Петербург не очень понял, возмущённый или горделивый, но куплет решил дальше не петь и принялся греть ужин, просто насвистывая себе под нос мелодию. «Ясень с видом деревенским Приобщился к вальсам венским! Он пробьётся, Александра, Он надышится Москвой». А ему, пожалуй, и через тысячу лет не надышаться. Где там Мишу носит с его крассулой?! Выключив плиту, Пётр развернулся на сто восемьдесят градусов и столкнулся взглядом с Михаилом, сменившим костюм и рубашку на свободные домашние брюки и мягкий вязаный джемпер. — Пришёл к тебе красивый и нарядный, — объявил он, — и с вымытыми руками. Можешь поить и кормить! — А в баньке потом спинку потереть? — усмехнувшись, уточнил Питер. Москва на секунду задумался. — Можно! Но потом, — деловито добавил он, усаживаясь за стол. — Мы с тобой хотели пересмотреть «Обыкновенное чудо». — Точно, — отозвался Пётр, вынимая им из шкафчика с посудой по тарелке. — За чаем и начнём. — А потом банька, спать друг друга уложим, — продолжил Михаил, — и завтра истопчем семь пар железных башмаков, пока пройдём по всем пунктам повестки. — Ой, не напоминай, — поморщил нос Петербург. — Ограничимся «чудом», — охотно исправился Миша, наблюдая, как наполняется его тарелка. — Ну нет, — возразил Пётр и приподнял уголки губ: — На потёртую спину я тоже рассчитываю. — Я оправдаю ожидания, — важно пообещал Москва.