Немного о жизни

Тяжело дыша, Петербург преодолел последнюю ступеньку и, остановившись перед собственной квартирой, вытащил из кармана ключи. Продрогшая рука не сразу попала в замочную скважину. Шумно выдохнув от облегчения, Пётр торопливо повернул ключ два раза и распахнул дверь в тёплую, залитую солнечно-золотым светом прихожую — Москва по своему обыкновению вышел его встретить. Питер переступил порог. Михаил, убирая руку с выключателя, смерил его взглядом с головы до ног. — Живой? — спросил он тоном, выражающим крайнее сомнение. — Не уверен, — честно ответил Пётр. Ближайший от его нынешнего жилья магазин располагался неблизко, а сильный ледяной ветер пробирал до костей, загоняя мороз в рукава и капюшон, под полы пуховика и штанины так яростно, что даже нечувствительная к сырой промозглости натура Северной столицы не помогла ему не продрогнуть. Более южный Москва, избалованный, к тому же, своими мягкими зимами и оттепелями последних десятилетий, и от менее суровой погоды замерзал довольно быстро и, подступая то слева, то справа, с требовательной беспардонностью засовывал озябшую руку в карман Петра, переплетая свои закоченевшие пальцы с его — чуть тёплыми, но способными согреть. Сей факт, впрочем, не помешал Мише недовольно поджать губы: — А я говорил: «Давай сбегаю»! — В своей коротенькой курточке? — скептически уточнил Петербург и присел на пуф, чтобы распутать промокшие и оттого затвердевшие шнурки. — Она тёплая! — возразил Михаил. — К тому же, я ношу под ней свитер. — И через двадцать минут на улице просишься в кафе, — согласным тоном добавил Пётр, стягивая ботинок. — Один я бы так не мёрз, — настоял Москва. — Да-а? — глухо удивился Пётр, начиная раздражаться от бессмысленного спора, в котором он, очевидно, прав. — Почему? — Потому что быстрее хожу! — буркнул Михаил. Петербург, задержав на вдохе дыхание, принялся снимать второй ботинок, выпуская из себя воздух одним протяжным, сосредоточенным выдохом. Будто бы направленное на невидимую, но ярко вспыхнувшую свечу, слабое, но долгое дуновение потушило желание напомнить Мише, что быстро ходить по отбитым до асфальта московским тротуарам и обледенелой петербуржской набережной — не одно и тоже. Его гиперответственный трудоголик непременно примет это на свой счёт и будет тяготиться коммунальной недоработкой, которая даже не им допущена, — и поди угадай, почувствует ли он вину за контраст с собственным благоустройством, или от неожиданности оскорбится и ядовито окусится! Так, слово за слово, и поссориться недолго на ровном месте, а оно им нужно? Он замёрз и оттого легко заводится, а Миша… Миша за него переживает так, что ему отказывает обычно рассчётливое, логически стройное мышление. Москва подтвердил его соображение, чуть помолчав и заметив тише и спокойнее: — Я тебе горячую ванну набрал. Пётр, подняв на него взгляд, с чувством спросил: — Чем я тебя заслужил, напомни? Михаил спрятал довольство сглаженной размолвкой в скупой ухмылке. — Терпением и трудом? — Невероятная удача, — констатировал Петербург, поднимаясь и расстёгивая пуховик. — Я подумал, что это будет быстрее, чем ждать, пока закипит чайник, — пояснил Москва. «Это уж точно», — мысленно согласился Пётр. Электрочайник он увёз в свой рабочий кабинет ещё до Нового года, потому что свой по-джентльменски пожертвовал бухгалтерии, у которой оный сломался. А дальше всё сложилось, как снежный ком: славная компактная электроплитка, которую он держал специально для Миши, приказала долго жить на прошлой неделе, а новая не успела доехать до пункта самовывоза из-за сильного снегопада. Но даже если б Москва нашёл в себе силы переступить через застарелую пирофобию и воспользоваться газовой плитой, заварить чай заблаговременно ему бы не удалось: нуждой, погнавшей Питер в магазин, едва они вернулись с вокзала домой, было полное отсутствие спичек, о котором он, замотавшись на работе, напрочь забыл. Мишина идея махнуть на всё рукой до утра, поужинать бутербродами с холодными котлетами и запить всё простой водой не встретила у Петра понимания. Не для того он накануне весь вечер готовил, чтобы Миша у него питался в том же аскетически-пофигистическом стиле, как у себя дома после внеурочной второй смены в офисе! Собственную идею быстро и аккуратно воспользоваться обычной сигаретной зажигалкой Пётр забраковал сам — во-первых, есть риск взрыва; во-вторых, даже если он зажжёт конфорку без ЧП, корпус всё равно успеет перегреться и прижжёт ему пальцы. И лучше не представлять, как это всполошит Москву и какую головомойку он ему за это устроит… Альтернативную мысль — что можно поступить безопаснее, поджечь трубочку из бумаги и перенести пламя к газу, — Петербург бросил, не додумывая. Даже если он зажжёт плиту под десятилитровой кастрюлей с водой, её не хватит, чтобы отпоить чаем Мишу, к которому с едкой и стойкой вонью сожжённой бумаги вернутся все его пожары и военные поджоги. — Дай мне минут десять, — сказал он Москве, начиная стягивать свитер по пути к ванной. — Хоть двадцать, — отозвался Михаил, подбирая возле пуфа пакетик с целым блоком спичечных коробков. Последним, что Пётр увидел, обернувшись в дверном проёме ванной, был Миша, со сдержанным любопытством рассматривающий обнаруженный в пакете блистер с длинноносой зажигалкой для плиты. Лежащую под упаковкой со спичками шоколадку ему ещё только предстояло найти. Улыбнувшись этой мысли, Петербург прикрыл за собой дверь. Коротая время до его возвращения, Москва расстарался на славу: в ванной было тепло от пара и душисто от огромного облака пены, перламутрово переливающегося под светом потолочных софитов. На раковине, словно в спа, лежал продолговатый деревянный поднос, на котором Пётр обычно выкладывал фрукты или мелкие закуски для гостей, а на подносе лежали аккуратно свёрнутое полотенце для рук и пара бомбочек с морской солью. На краю ванны красовалась подушка-подголовник, которую ему подарила сестра, и которую он вечно ленился приспособить к делу. На стиральной машинке Москва оставил большое полотенце, чтобы ему не пришлось идти за ним к полотенцесушителю, и стопочку чистой сухой домашней одежды на случай, если он взмок по пути. Наскоро скинув с себя оставшуюся одежду, Пётр торопливо погрузился в воду. Сперва та показалась ему горячей как кипяток, но постепенно замёрзшие конечности начали оттаивать, напряжённые от холода мышцы — расслабляться, и тело охватило блаженное тепло. С умиротворённым вздохом откинувшись головой на подушку, Петербург полуприкрыл глаза и какое-то время лежал, наслаждаясь ощущениями, — до тех пор, как, согнув ногу, не увидел, что колено у него сверкает, словно бриллиантовой пылью покрыто. — Чт… — недоуменно потянувшись расчистить пену возле ноги, Пётр обнаружил, что и кисть, и предплечье, и даже плечо у него покрыты теми же самыми блёстками. Коротко вздохнув, — уже не столько озадаченно, сколько говоря себе: «Ну-с, и как это понимать?» — Питер внимательнее осмотрел бутылочки с разными средствами, стоящие на бортике ванны вдоль стены. Его собственного геля для душа не было. Зато… Он взял матовую полупрозрачную бутылочку цвета слоновой кости и повернул её этикеткой к себе. Снова вздохнув, — смиренно, — Пётр выкрутил затычку и, дожидаясь, пока вода сольётся, задвинул шторку и включил душ. Смыть с себя блёстки чистой водой не получилось — те будто бы приклеились к телу. Смывать их мылом для рук Питер не решился — зимой кожа и без того постоянно сохла и раздражалась. Одеваться, взглянув на искрящееся полотенце, тоже не рискнул — не хотелось, чтобы любимая футболка, чёрная с лаконичным силуэтом Петропавловской крепости серо-голубой линией, превратилась в наряд феи. Вместо этого Пётр надел банный халат и, небрежно завязав пояс, направился на кухню. Москва, уже засыпав в заварочник всё, что хотел, сидел за столом и дегустировал найденный в сумке подарок. Когда Петербург появился на пороге, он как раз клал в рот отломанный от плитки квадратик шоколада. Узрев, что Пётр в халате, Михаил на секунду задержал ладонь у лица и вопросительно приподнял брови, спрашивая одним взглядом, что не так было с одеждой. Питер, скрестив руки на груди, прижался плечом к косяку. — Любовь моя, открой секрет, из чего ты делал пену? Михаил фыркнул. — Из геля для душа, конечно, — и важно добавил: — Я учёл тот нагоняй за пену из твоего особенного шампуня. — Спасибо, — отдал ему должное Пётр. — Но из какого геля? Москва пожал плечами. — Из обоих. Сначала надеялся обойтись остатками старого, но там на донышке совсем оставалось… Пришлось добавить второго. — И тебе ни о чём не сказало слово «шиммер»? — удивился Петербург. — Оно мне и сейчас ни о чём не говорит, — доверительно сообщил Миша. — Это ты у нас разбираешься во всяких шиммерах и превошерах, а я к твоим кудрявым штукам даже не прикасаюсь лишний раз. — Миш, шиммер — это не название средства! — отчаянно вскинув голову, перебил Пётр. — Это блёстки. Тот гель у меня Сестрорецк забыла после ночёвки. И я теперь сияю как чёртов Эдвард Кален, — не сдержавшись, пожаловался он. — Да ладно?! Москва, во время просмотра незабвенных «Сумерек» от души хохотавший над концепцией упырей, сверкающих на солнце, вытянул лицо и, в два шага оказавшись рядом с Петербургом, раздвинул края халата у него на груди. — Ого, — впечатлённо выдал он. — Угу, — передразнил Питер и вздохнул. — Ты их на своих руках разве не заметил? — Так я их сразу с мылом помыл, — смутился Миша. — Чтобы мылкими не ощущались. И особо не смотрел… — Это заметно, — буркнул Пётр. Михаил, бросив на него короткий взгляд, чуть подтянул его к себе за халат и покаянно ткнулся лбом в плечо. — Ну не сердись… Я не… Что «не», он не договорил, но прозвучало это так виновато и неловко, что Мишу даже стало немного жаль. Хотел ведь как лучше… И получилось бы как всегда — прекрасно и удачно, как большинство дел, за которые Москва берётся, — но и столица бывает в вечер пятницы уставшей и рассеянной. — Я не сержусь, — заверил Петербург, — просто… Он усмехнулся себе под нос и прижался своей головой к Мишиной. — Я, честно говоря, обалдел. Москва откликнулся смешком и, отпрянув, лукаво заметил: — А в тебе ведь есть что-то вампирское. — Неужели? — вскинул бровь Пётр, распаковывая газовую зажигалку. Михаил бархатисто угукнул. — В шею целуешь так, будто душу высосать хочешь. Петербург, откладывая вскрытый блистер, ухмыльнулся. — Мне просто нравится, как ты от этого плавишься, — невозмутимо сообщил он. — А вот ты, радость… Он повернул колёсико конфорки и щёлкнул зажигалкой под чайником. Слегка затрещав, разгорелось голубое пламя. — Ты на меня шипишь, что газ в конфорке, — переведя взгляд на Михаила, заметил Пётр и, игриво сверкнув глазами, добавил: — Как самый настоящий вампир. — И давно ты пришёл к таким выводам? — чуть склонив голову набок, поинтересовался Москва. — Мне о твоей сущности ещё Любомир Святославович говорил, — серьёзно поведал Питер. Великий Новгород, вообще-то, в ещё столичные Мишины годы частенько называл его упырём, читая ответы на какие-нибудь свои послания, — а он, тогда ещё Питербурх, не зная значения слова, думал, что это про взгляд Михаила, которым тот может в кого-нибудь упереться так, что задавит. Москва в ответ на его заявление хмыкнул. — Из нас двоих это ты сверкаешь, как Эдвард Кален. — Из нас двоих это ты разбираешься в тональных основах и консилерах, — откликнулся Петербург и сморщил нос, подражая Москве: — «Боже мой, Петя, я же просил персиковый!» — Так ты персиковый по цвету принёс! — парировал Миша. — А мне нужен был тот, на котором написано. — Что и требовалось доказать, — торжественно объявил Пётр. — Вы, батенька, маскируетесь. Михаил сощурился. — Ну, Пётр Петрович, — с елейным коварством протянул он, — я вас доселе берёг и, в отличие от вас, выражал страсть осмотрительно… Но ежели вы меня так разгромно разоблачили, то держитесь. Словно в подтверждение своих намерений новый квадратик шоколада он себе не отломил, а звонко откусил прямо от дольки. «Трепещу», — хотел ответить Пётр, но подумал, что сдаваться рано. Вместо этого он с ласковой снисходительностью заметил: — Мордашку в шиммере испачкаете. Игра зашла на новый виток.