Все цвета темноты

цвет повторяющегося осознания.

      Небольшое кафе «У Дорис» обладало особенной, присущей только ему, атмосферой. Стоило ступить ногой в помещение, услышать, как за спиной хлопнула дверь, и шумящий город тут же уходил на задний план — его будто отрезало невидимыми ножницами. Весь мир сужался до одурманивающего запаха жареных сосисок с хлебом и задушенного хрипа музыкальной колонки над барной стойкой. Она постоянно работала в середину громкости, транслируя радиостанцию города — одну единственную, будто других и не было, — со знакомыми каждому песнями.       Посетителей в кафе всегда было довольно мало, и чаще всего ими оказывались долгожители города. Тихие, медленные, уютные — такие, как сама Дорис. Они ценили каждый миг, проживали его настолько полно, как только могли, и поэтому неизменно приходили именно сюда — в островок покоя посреди бушующего города, который принимал в гости, как радушный, близкий друг.       Мэй окинула взглядом кафе, приветливо махнув рукой его хозяйке за барной стойкой. Дорис кивнула в ответ, приподнимая уголки губ в улыбке. Сидящая напротив неё пожилая пара перетянула внимание на себя, и Дорис чуть склонилась к ним, терпеливо вслушиваясь в то, что они говорили.       Посетителей было всего трое, не считая саму Мэй: та пара за барной стойкой, и он.       Один, с кружкой в руках, он пристроился за крайним столиком кафе. Будто загнал себя в угол.       Совершенно в ужасном настроении — это было понятно даже издалека. Словно окутанный тёмной энергией, что пульсировала вокруг него, растекаясь толчками.       Мэй подошла к нему, останавливаясь рядом, упорно игнорируя жгучий взгляд, которым он мазнул по её лицу. Точно ждал её, только совсем не рад, что она вдруг появилась.       — Мне Анна звонила, попросила тебя проведать.       Майк отпил из кружки — по запаху это был кофе, — отставляя её на край стола, посмотрел на Мэй.       — Переубедить приехала?       — От тебя зависит, — ей не понравился тон его голоса, но она лишь повела плечами, продолжая: — Я присяду?       Майк ничего не ответил и Мэй, чуть помедлив, опустилась за столик напротив него.       — Анна сказала, что вы поругались, но не уточнила из-за чего.       Он лишь хмыкнул, отворачиваясь к окну. Всё предельно ясно — говорить он не хотел, но Мэй не могла оставить его так. Одного, здесь, в таком настроении.       Его тяжёлый взгляд уцепился за что-то на улице, а губы плотно сжались, образуя почти прямую тонкую линию. Он устал, он был зол, а она, казалось, ничего не понимала.       — Знаешь, ты похож на грозовую тучу, — тихо сказала Мэй, замечая, как его губы немного расслабились. Он слушал, хоть и не подавал вида. — И будь мы сейчас в аниме, вокруг тебя бы расползалась тёмная, пурпурная энергия. Такая, с щупальцами, — она растопырила все свои пальцы, наглядно демонстрируя то, о чём говорила.       Он косо взглянул на неё, осознавая, как против воли на лице появляется едва заметная улыбка. Долго злиться на Мэй у него никогда не получалось. К тому же, она была совершенно не при чём.       — Ты ведь не читала комментарии, да? — он повернулся к ней целиком, перекрещиваясь с Мэй взглядом. Она повела головой из стороны в сторону, и он продолжил: — Тонна сообщений о том, что я делаю всё это ради денег. Что говорю совсем не то, что имею в виду. Что эмоции мои поддельные, и я просто наживаюсь на его смерти. Можешь себе представить? Я. Наживаюсь. На его. Смерти.       Последние слова, казалось, высосали из него всю силу — так тяжело они прозвучали. И растворившись в воздухе, остались грузным камнем у него на шее.       — Это же неправда, — как будто со стороны Мэй услышала свой голос.       — Попробуй это им объяснить.       — Поэтому вы поругались с Анной?       — Я всё воспринимаю близко к сердцу, и мне не плевать на то, что думают обо мне другие люди, — ответил Майк словами своей жены. — Из-за её упрёков — вот почему.       Мэй обдумывала то, что он сказал пару мгновений, ловя себя на мыслях, схожих со словами Анны. Она была солидарна с ней, она её понимала. Майк и так ужасно выматывался, просто истончаясь на глазах, и лишние тревоги сейчас ему были совершенно не нужны.       — По лицу твоему вижу, что ты на её стороне, — он говорил так, будто смирился. Будто принял то, что понял уже какое-то время назад.       Нельзя угодить всем, а погоня за этим может привести лишь к разочарованию. Разочарованию в себе, в первую очередь, а потом уже — в окружающих.       Они помолчали, негласно проводя черту окончания разговора. Интуитивно расслабились, как после решения проблемы, тревожащей их обоих. А потом случилось это.       Музыкальная колонка, хрипло надрывающаяся над барной стойкой, вдруг заиграла одну очень знакомую песню. Мэй потеряла бдительность, она не ожидала, поэтому её накрыло прямо с головой. За шкирку отшвырнуло в тот день, возвращая в прошлое, к воспоминаниям, которые болели до сих пор, стоило их едва лишь коснуться.       К Соноре — жаркой пустыне Аризоны.       К танцующему Честеру, горланившему «я здесь не для того, чтобы развлекать тебя».       К уютному костру, любезно приготовившему для них хрустящие сосиски.       К мириадам звёзд, рассыпавшимся по бескрайнему небу, — таких ярких и чистых, каких никогда не увидишь в городе.       К тёплой руке Тони, сжимающей её ладонь.       К одинокой звезде, скользящей по небосклону, и её желанию того, чтобы сегодняшний день никогда не заканчивался.       К пустыне во власти пурпурного заката невероятной красоты.       Мэй очнулась от робкого прикосновения Майка: он протянул руки через стол и коснулся её пальцев. Подняла на него взгляд, запоздало осознавая, что щёки были мокрые от слёз — она даже не поняла, когда начала плакать. Его боль, такая неприкрытая, ясно давала понять, где он был пару мгновений назад.       — Я тоже помню, — почти беззвучно заговорил он, еле шевеля губами. — Тот день в пустыне, и эта песня… — Майк прикрыл глаза, крепко зажмуриваясь, словно надеясь вытравить яркие картинки, появляющиеся за изнанкой век. — Не могу её слушать.       Мэй сжала его пальцы в своих ладонях, неотрывно наблюдая за тем, как меняется его лицо. Майк выглядел так же убито, как она сама — и приближающийся конец песни нисколько не спасал. Спасти могло только забвение, стирающее все воспоминания, но они бы на такое не пошли.       Лишиться того, что у них о нём осталось, приравнивалось к предательству.       Жить с осознанием того, что его больше нет — невероятно больно, и невозможно предсказать, когда это осознание в очередной раз тебя ударит. Ударит так сильно, будто кулаком в лицо, как назло подсовывая самые счастливые воспоминания.       К такому не подготовишься и никак не предотвратишь.       Остаётся лишь держаться, каждый раз прощаясь с ним снова и снова.