Любимая княгиня

       Перенег вытащил на крыльцо сундук с вещами, тяжело его опустил и выпрямился, глядя на льющий дождь. Из-под крыши высовываться совсем не хотелось. Застёгивая на плече корзень, следом вышел Святослав. - А Глеб где? Никак ещё не собрался? - Собрался, да ускакал, как кузнечик, со Святополком куда-то. - Найди его, ехать пора, - велел князь и, выдохнув, неприязненно прищурился на водоносные тучи, извергавшие из себя холодную мокрую труху. Затуманенный влажностью воздух заползал за ворот, орошал бороду. В постель бы свою, под шкуры, к тёплому боку жены! Подтянув рукавицы, он поправил меч. Князья, покойный отец и Изяслав, и младшие братья, любили подбивать свои плащи мехом, делать их богаче и красивее, но не Святослав. Ему пошили на коже, из войлока, приспособили сзади капюшон. Выглядело грубо, по-разбойничьи, и весило немало, зато в дороге согревало и спасало от любой непогоды. Такой и подстелить на голую землю можно – не сразу промёрзнет или намокнет.       Накрыв голову, подхватив сундук, Святослав медленно пошёл по двору, вдоль теремов, в сторону спуска к пристани. Из-за дождя ноша скользила в руках, и он остановился, чтобы перехватить её поудобнее. Остановился у крыльца женской части хором, и вдруг, откуда не возьмись, неподалёку раздалось: - Уезжаешь, князь?       Это была Красмира. Жавшаяся у опоры, подпирающей козырёк, она с жаром смотрела на мужчину, который бы и не заметил её, не подай она голоса. Тонкие пальчики перебирали кисточку пшеничных волос на конце толстой косы. Такие же пшеничные ресницы, длинные как лапы водомерки, обрамляли серо-зелёные большие глаза, привлекшие не одного мужчину. - Да, уезжаю, - улыбнулся, оглядываясь в ожидании Перенега с сыном, Святослав. - Едва день побыл в Киеве… - Когда гостишь – главное не загоститься, чтоб не надоесть никому. - Далеко теперь путь держишь? - В Тмутаракань. - О! – приближённая к великокняжескому двору, всегда пытавшаяся быть в курсе событий, слушавшая и наблюдавшая, Красмира была довольно образованной девушкой: - Там теплее сейчас? - Должно быть. - Хотела бы и я там побывать. - Не женское это дело – колобродить по миру, на ком дом будет, если и вы в дорогу снарядитесь? - Я ещё не замужем, у меня нет того очага, возле которого требуется сидеть, - зарделась Красмира, но не от стыда. Самоуверенная и гордая, смущаться она почти не умела, а вот гореть чувствами – да. - Подыщем тебе мужа, не бойся, - хохотнул, подмигнув, Святослав, прекрасно понимая причину её нахождения здесь, отражавшуюся на её юном лице, во взгляде, в интонации. - А если… - на мгновение замерев от нерешительности, она избавилась от неё в такой же краткий миг: - А если бы ты, князь, как ваш пращур Владимир, был язычником, и мог бы себе хоть сто жён взять, ты бы на мне ещё женился?       Святослав поглядел на неё ласково, почти по-отечески, подперев бока мощными ладонями. - Если б я был как наш пращур Владимир, я бы поступил как он – крестился бы и остался при единственной позволенной Господом Богом жене.       Красмира опустила взгляд, огорчённая, что в таком откровенном и честном порыве сердца её разоблачили, но не поддержали. Да и что было разоблачать, когда она, не скрываясь и не таясь, почти прямым текстом сказала мужчине всё, что думалось, что хотелось? Неужели же её, первую красавицу Киева, не захотел бы он увидеть своей? Что такого в его негодной жене, стареющей бабе, что говорит он такие речи, от которых тянет царапать этот деревянный столб, кусать свои пальцы, предлагать себя уж не обязательно и женой! Вон, Ладка, прижилась с каганом, дороже Олисавы ему, на сносях ходит, подарки получает, все ей кланяются, так что ж в том освящённом браке? Какой в нём смысл? Если нет свободного князя, чтобы княгиней стать, так хоть по любви быть с тем мужчиной, которого сама выбрала! - Ты, девушка, нескромных речей не веди, - обратился к ней Святослав, окончательно ломая крылья и растаптывая надежды, - не к лицу девице такое, другой кто ведь дурное может подумать или плохо отнестись к тебе.        Из-за спины Красмиры, из покоев Гертруды, показался старик отец Антоний. Услышав чьи-то шаги, она обернулась, увидела его и, вспыхнувшая и задрожавшая, сдерживающая слёзы, умчалась внутрь. Святослав вздохнул и поклонился священнику. Тот, игнорируя дождь, спустился с крыльца и подошёл к отчаливающему Ярославичу: - Доброй тебе дороги, князь! Божье благословение! Длань Его пусть ведёт и защищает тебя от невзгод. - Благодарю, отче, ты бы не стоял на холоде – захвораешь.        Старику уже было за семьдесят, он был сух и щупл, но глаза сияли ясностью, а в несогбенной спине ощущались силы. Вокруг него собиралась целая община, образовался монастырь, настолько глубоко и привлекательно толковал Антоний учение Христа и Слово Божье. Недаром именно он и рукоположил Леонтия, уехавшего в Ростов – большой авторитет был у этого святого человека. Но для Святослава, чтившего и церковь, и монастыри, и священников, всё равно оставалось далёким и непонятным отшельничество, когда мужчина выбирал затворничество и молитвы, а не женщину, оружие и собственный дом. Текущая в венах Ярославича варяжская кровь сопротивлялась негласно этому чужому, иноземному менталитету, пришлой культуре, к которой не было никакого отклика. Если все начнут молиться и пойдут в монастыри, что ж, род людской прервётся? Для того ли Бог создал всё живое, чтобы истребить его службою себе? Но Лика была христианкой, и христианство для Святослава относилось к неприкосновенному, как часть души его несравненной гречанки. - Всё в руках Божьих, - ответил Антоний. И, со свойственным ему неравнодушием – тем и зажигал, заинтересовывал своих последователей, привязывал к себе – обратился к далеко не последнему вопросу, взволновавшему в эти дни многих: - Слышал ли ты, князь, о том, что произошло между Львом Девятым и патриархом Михаилом? - Как не слышать! Слышал. - И что о том думаешь? - Думать о подобном дело не княжеское, а богословское. - Зря! Зря так мнишь, - закачал головой старик. – Как раз напротив, дело это – дело рук людей не церковных, а если и церковных, то думающих не о душе, а о власти да стяжательстве, суетном и мирском. - Почему? – удивился Святослав, из разговора с Всеволодом так до конца и не уяснивший, что там с пресным хлебом было не так? - Потому, - взяв под локоть Ярославича, Антоний не шептал, а говорил без боязни, чётко и с напором, да только всё равно вокруг никого не было, а идущий дождь приглушал голоса, не давая им разноситься, - что за патриархом стоит император Византийский Константин, а за Львом – император Римский Генрих, которому Лев приходится родственником! Веришь в то, что кому-то по-настоящему важно, каким хлебом причащаться? Что это важно Господу нашему? - Я так понял, что конфликт именно из-за этого… - А-а! – отмахнулся, щёлкнув задними зубами, Антоний. Некоторых боковых у него уже не было. – Нет никакой разницы. Что посолонь, что противосолонь ходи – Господу всяко любо, а вот то, что неподалёку от Рима земли принадлежат Константинополю – вот это и служит яблоком раздора! - Что ещё за земли? - Япигия и Калабрия. Они подчиняются Византии. Чтобы они вышли из-под власти Константинополя, Рим стал распространять свои идеи – латинянство, со своими обрядами, своим языком. Это не потому, что оно так правильнее или вернее, а потому, что Рим хочет владеть этими землями – вот и всё! - Вот оно что… - нахмурился Святослав. И вспомнил приходившие оттуда вести: - Но там же сейчас всюду захватывают земли норманны? - Да, а Рим и Константинополь, вместо того чтобы объединиться и дать им отпор, разругались! – Антоний вздохнул. – Я говорил с великим князем, но ты догадываешься, какой я получил ответ? - Что он не хочет в это вмешиваться? – хмыкнул Святослав. Он и сам бы не стал, норманны точно такие же варяги, как их собственные предки, пришедшие завоёвывать богатства, славу и новые земли. Что в том такого? Пройдёт десяток – другой лет, и они так же примут христианство, вольются в общий мир, как произошло это с Русью. А вообще… он встретил Киликию, потому что они воевали с Византией и, предложи ему занять чью-то сторону по зову совести, он бы сейчас выбрал не Рим или Константинополь, а тех самых норманнов, кто вызывал в нём неподдельную симпатию. - Почти. Что ему всё равно. Но я рад был это слышать – рад! Потому что нельзя хвататься за один из двух принципов – за пресный или квасной хлеб – как за доказательство своей правоты. Сама постановка вопроса неверна! Не о том спорят, не ради того. И вы, князья, должны занять нейтральную сторону, не поддерживать ни Рим, ни Константинополь, не усугублять это всё! - Да я бы и рад… но от меня вряд ли что-то зависит. - Я был и у великой княгини, - Антоний указал назад, - она, латинянка, считает правым Льва! - Как же это? Ведь на службы она ходит по греческому обряду… - Да! Ходит. А в душе поддерживает Рим. Это неправильно. Когда спорят два дурака – нельзя поддерживать ни одного, - святой отец перекрестился, - пости мя Господи, раба грешного, и да упокоится душа римского патера Льва, о мёртвых худое не говорят… - Он умер? – удивился Святослав. - Да, ещё весной, но его легаты завершили дело анафемы. - Безумие какое-то! - То-то и оно! Интерес – тленный, земной, повод – божественный. А ведь это святотатство, вплетать в свою мелочную борьбу Бога! - Согласен. - Ты, Святослав Ярославич, храни Бога в душе, люби его, делай всё по-божески, будь милосердным, терпеливым, смиренным аки агнец, щедрым для сирых и убогих, и никогда не держись за догматы, слышишь? Слово Божье – оно ведь живое! Но нему мир создался за шесть дней! Слово животворяще, как же можно его записать и учинять вражду из-за него? Нет, вражда только из-за словес человеческих бывает, по недоумению. Обещай не вступать в церковные распри! - Обещать не могу, отче, потому как всё равно ещё до конца не разобрался во всём. Но твоему совету следовать постараюсь, я знаю, что в твоих устах истина, и не годится из-за Бога воевать. Разве для того во имя Христа утопили, сожгли и порубили всех идолов? Для очередных споров? Нет. - Я знал, знал, что в тебе не ошибусь! Ну, в добрый путь! Не задерживаю тебя более.        Святослав дотащил сундук до пристани, пару раз чуть не поскользнувшись на размокшей земле, и только тогда увидел, что от Детинца спускается Перенег с Глебом, а их сопровождают Изяслав со Святополком. Надо же! Брат снова забыл обиду и решил проститься? Над ним, образовывая навес, челядины несли на высоких палках какую-то плетёнку, так что на кагана не попадало ни капли воды. «Какая блажь! Как изнеженный младенец» - подумал Святослав. Как такой князь в поход воев водить будет? - Уезжаешь? – добродушный и весёлый, подошёл Изяслав. - Уезжаю, - младший из двух Ярославичей не стал говорить «как ты и велел», раз уж старший делал вид, что всё происходит само собой, чуть ли не без его ведома. - Надеюсь, путь не будет слишком трудным!        Перенег затаскивал дорожные сумы и сундук на струг. Несколько дружинников уже устроились на нём, создав импровизированный шатёр в центре для укрытия от дождя. На соседний заводили партию связанной чуди, мелочно пересчитываемой полнотелым, лоснящимся купцом. - А ты говорил, - указал Изяслав брату на рабов, - что не надо идти на них! Гляди. Хороший товар, в Царьграде заплатят золотом.        Святославу не хотелось смотреть. Воевать он воевал – убивал противников и врагов, но никогда не боролся с детьми, женщинами и стариками, не вмешивал их, делая жертвами побед и поражений. Война – дело мужчин, их амбиций, силы, любви и ненависти, представлений о правде и собственном величии, измеряющимся в распространении власти.        Разве не в каждом человеке, даже язычнике, живёт душа? Что ж их, как баранов, гонят стадом, безмолвным и лишённым свободы? Под влиянием Лики он стал приходить к таким выводам, раньше не рассуждавший о справедливости или несправедливости захватов и трофеев. К тому, что есть слуги – челядь и холопы, он относился нормально, но к продаже людей, как вещей? Было в этом что-то неестественное. - Золото слёз не окупит, - сказал Святослав, - и я останусь при своём, что поход тот был ни к чему. Но на то была твоя воля, а ей все мы подчиняемся.        Изяслав поджал губы. Глеб попрощался с двоюродным братом и прыгнул на борт, с удалью проигнорировав лежавшую доску, хотя расстояние было такое, что мог и рухнуть в Днепр. Но сумел, перескочил и, гордо вздёрнув подбородок, оглядел присутствующих – все ли видели его залихватское мастерство? Святослав ему улыбнулся, не ругаясь. Что для матери было бы глупостью, для отца – проявление отважности. - До весны, Из, - протянул ему ладонь брат, и тот, не мешкая, пожал. Рад был поскорее сплавить того, в ком подозревал конкурента? Святослав не знал, как доказать свою преданность, как доказать кагану, что не претендует на его место, не мечтает сместить его, что доволен своим Черниговом и тем, как устраивается, обживается там с семьёй. - До весны, Свят, - похлопал старший младшего по плечу, и остался стоять со своим Святополком на берегу, наблюдая, как отходит от берега рядок лодок, уплывающих в тёплый край. Может, он и сам бы хотел поплыть с ними, оставив промозглый Киев, скучную жену, нудных святых отцов и многочисленные великокняжеские дела? Изяслав любил младшего брата, и подозрения, что тот для него опасен, рождались редко, не без внешних наущений, намёков, слухов. Чаще он ощущал зависть к спокойствию, уверенности Святослава, к умению того завоёвывать авторитет, к тому, как у него всё всегда складывалось и получалось. И было очевидным, что без Святослава сейчас не решатся многие дела, что только ему можно доверить улаживание некоторых вопросов. Поэтому почти всегда Изяслава терзало в присутствии того два противоположных желания: отправить подальше, и оставить при себе. - Тять, а правда, что в Тмутаракани зимой снега нет? – спросил быстро переключившийся на дальнейшее Глеб. Он всего раз махнул оставшимся на причале и устремил взор вперёд, на рьяное течение Днепра. - Правда. - С ума сойти! А почему? - Там не бывает настолько холодно. - Я понял, а почему там холодно не бывает? - Бог решил, что люди там заслуживают больше тепла. - Избранные они там, что ли? – хмыкнул Перенег. – Почему это им тепла больше отвесили? - Где ж избранные? – с детской непосредственностью не согласился Глеб. – Они снега никогда не видят! Бог, наверное, совсем их не любит.        Святослав промолчал. Вот поэтому он никогда и не лез в богословские вопросы. Как там можно разобраться, если одно и то же для кого-то выглядит наградой, а для кого-то – наказанием? Поэтому и каганский титул его совсем не влёк. Как можно быть выше всех и устанавливать закон, если элементарно не способен разобраться, что хорошо, а что – плохо? И отец Антоний был, конечно, прав. Пресный хлеб или квасной – какая разница? Главное, чтоб хлеб вообще был, потому что с ним, в отличие от снега, было проще. Если хлеба нет – это голод и наказание. Хотелось верить, что люди достаточно здравомыслящи, чтобы не устроить огромного раскола и не начать испытывать ненависть друг к другу из-за подобной ерунды. Новый папа Римский, пришедший на место Льва Девятого, должен помириться с патриархом Михаилом. Не должна ссора двух людей влиять на целые империи!