Любимая княгиня

      Дождь долго сопровождал их. Затянутое серым холщовым полотном небо, казалось, вот-вот ляжет на плечи и обратит земли в непроглядные лабиринты тумана, что часто стоят над болотистыми чащобами. Даже ночью, когда струги причалили к берегу, продолжало лить и некуда было сунуть ноги так, чтобы исчезло ощущение сырости, словно в сапогах хлюпали лужи. Кое-как разведя костёр под навесом, путники пытались обогреться, а вот обсушиваться было бесполезно. Палая листва потеряла багряно-золотые краски и, коричневая, увядшая, жухлая, прилипала к подошвам, подолам плащей, клади, забивалась всюду.       Только на закате второго дня стало проясняться. Глеб как будто бы уже видел в светлой полосе на горизонте целый новый мир. Святослав улыбнулся его жадному взору, устремлённому вперёд. - Море скоро узришь, - сказал он сыну. - Оно большое? - Огромное! Вода во все стороны – и нет другого берега. - Страшно… - Да, моря следует бояться. Его нужно уважать. Иначе оно затянет. Скольких оно забирает!        Святославу хотелось, чтобы сын рос отважным, но не бесстрашным до безрассудства. Глеб не должен был воспринимать всё пустым и беззаботным приключением, пусть понимает, что не всё просто в жизни, не всё – забавы и развлечения. Детским играм приходит конец. Когда-нибудь ему хозяйничать в Чернигове или Тмутаракани, а то и тем, и этим вместе, князь пока не знал, станет ли делить между сыновьями свои владения. Но в любом случае Глеб будет старшим, которого обязаны слушаться остальные, а потому его и надо крепче других уму-разуму учить.        Очередная остановка была на удобном пологом берегу, куда прибивались все судна, следовавшие по Днепру вверх или вниз. Там отдыхали торговцы, посланники, странники, раскинулось небольшое поселение, охраняемое дозорными – ещё со времён князя Владимира посылались на эти дальние, южные рубежи богатыри, сторожить от кочевнических набегов и вовремя подавать весть об их приближении.        Поужинав, Святослав оставил Глеба с Перенегом, несмолкаемо умеющим припоминать разные весёлые случаи, и решил пройтись. Иногда он любил побыть в одиночестве, подумать, посмотреть, понаблюдать. Как ещё понять людей, если не наблюдая за ними? Как понять природу, предвещающую грозу или снег, если не наблюдать за ней? Народная мудрость накапливалась, превращаясь в приметы, и по ним угадывалось, откуда подует ветер, хорош ли будет урожай. С людьми так же – можно научиться предсказывать, как они себя поведут. Святославу не нравилось то, что он угадывал в Изяславе и Вячеславе. Первый склонен к возвеличиванию себя, и чем больше будет получать власти, тем хуже станет его характер. Второй склонен к порокам, и чем больше получит удовольствий, тем патче захочет новые и новые. - Князь, светлый князь! – донёсся где-то рядом негромкий голос. Святослав очнулся от своих дум и огляделся. Ни к кому больше здесь обращаться так не могли.        Глаза нашли источник слов. В нескольких метрах от него расположился ветхий протекающий навес, под которым разместили пленённую чудь, что везли в Царьград. Оттуда-то, от бородатого грязного старика, прилетел шёпот. Святослав подошёл к ним, тесно жавшимся от холода друг к другу, связанным людям. - Откуда знаешь, что я князь? - Услышал, когда нас мимо вели, в Киеве, ты с братом своим говорил, Ярославичем. - Откуда язык наш знаешь? - Я, князь, старейшиной был. Мы с Новгородом договоры имели, торговали, пока не изменилось всё…        Святослав нахмурился. Приглядевшись, он заметил, что это вовсе и не старик, а мужчина немногим старше его самого, только обращение с ним и те условия, в которые пленные попали, превратили его в совершеннейшего чумазого дикаря, постаревшего раньше времени. - Я слышал, о чём вы говорили, - продолжил быстро бывший старейшина, - что ты отговаривал от похода…        Пуще прежнего опустившиеся брови черниговского князя заставили замолчать. Святославу ни к чему было, чтоб их братские распри и споры выходили за пределы теремных стен. - И что ж? – позволил он продолжать. - Князь, ты моя последняя надежда! Хочешь – казни меня за дерзость, убей! Да только забери себе мою дочь, не отправляй её в рабыни чужеземцам! Пропадёт ведь! - он указал на такого же покрывшегося коростой ребёнка неясного пола, одни светлые глаза хлопали из-под слипшихся волос, топорщившихся во все стороны.       Не желал Святослав вмешиваться в какие-либо дела Изяслава, но когда речь зашла о невинном ребёнке – сердце его дрогнуло. Разве узнает каган о произошедшем так далеко от Киева? Ладонь легла на мошну, привязанную к поясу. - Сколько ей вёсен? - Одиннадцать, светлый князь! - Она на нашем языке говорит? - Понимает многое, говорит не очень-то.        Голова Святослава завертелась в поисках каганских людей, ответственных за пленников.        Некоторое время спустя, жаривший над походным огнём зайца Перенег перестал крутить вертел и умолк, видя, что Ярославич возвращается не один. - А дальше-то что?.. – поторопил его Глеб, ожидавший развязки очередной побасенки. Воевода кивнул ему за спину. Княжич обернулся и увидел отца. Поднялся. На вопрошающие взгляды Святослав коротко ответил: - Ну, Глеб, будет тебе с кем в дороге дружбу водить. - Кто это? – поморщился мальчишка, явно не испытывавший расположения к неприятно пахнущему существу: - Фу, воняет! - Её зовут Ауле, она поплывёт дальше с нами. - Её?! Это девчонка?! - Да. - Ярославич, - покачал головой Перенег, - тебе, ужель, мало забот? Ты где её взял? - Купил, - пробасил Святослав лаконично. - Зачем, поведай мне, Христа ради?! - Христа ради и купил.        Перенег вздохнул, вернувшись к жарке мяса. По соседству было множество таких же разведённых огней, вокруг которых кучковались дружинники, рабочий люд, гребцы, лодочники, чужестранцы. Пились мёды, гоготали нетрезвые, изредка буянили, но их быстро утихомиривали. Подобное походному лагерю, готовому приютить нуждающихся в крове, поселение имело в стороне и несколько изб, огороженных частоколом. Там обитали зажиточные местные, держащие хозяйства, а то и боярин или тысяцкий, способный за плату кормить или доставать что-нибудь необходимое, вроде коня, седла, одежды, обуви – мало ли что понадобится в долгой дороге бредущим неведомо откуда и куда? И непременно там должна была быть истопня, в которую Святослав и повёл своё внезапное приобретение.       Отмытая, девочка оказалась белёсой, как выцветшая на солнце: светлые ресницы, брови, волосы цвета топлёного молока. Вид у неё сразу стал опрятным и приятным. Князь заплатил и за то, что дали помыться, и за новое, чистое платье, которое велел достать. Однако, поразмыслив, он послал за штанами и рубахой её размера. В дороге окружать будут одни мужчины, его дружинники наполовину состоят из варягов, а у них одиннадцать лет – возраст подходящий для того, чтобы покуситься на тело, не начавшее толком формироваться. А впрочем, варяг, славянин, немец или хазарин, мужчины-воины всех мастей вдали от дома не ведают людских законов, голодны без женского внимания и потому охочи до любых утех. Поэтому Святослав переодел Ауле в мальчишку, накинул на голову капюшон плаща и попросил: - Не показывай никому, что ты девочка. Поняла?        Обрамлённые будто заиндевевшими ресничками голубые глаза внимательно посмотрели на него и, переварив что-то, чудская дочь старейшины кивнула.        Добравшись до Днепровских порогов, перешли на волок. Леса оставались позади, а вперёд расстилалась голая степь, приносившая неустанные ветры, которым не было здесь преград. Святослав попросил сына присматривать за их спутницей и по возможности учить её говорить, но Глеб смутился Ауле, едва увидел отмытой и пригожей. Она же и вовсе пыталась быть незаметной и держаться подальше ото всех.       Вместе с ветрами понемногу приходило тепло, и с каждым днём чистое, голубое небо посылало согревающие лучи, снившиеся недавно в промозглых шатрах. Земля уже не чавкала под ногами, а тихими шорохами вела вдоль Днепра упругой, укрытой подсыхающей травой дорогой. Разговоры повеселели, настроение приподнялось. Приближение невиданного многими прежде края очаровывало, раззадоривало, подгоняло. Даже Святослав, тянувшийся домой, в какой-то момент обрадовался, что вновь увидит те места, куда впервые когда-то прибыл, чтобы двинуться на Византию. Его охватила сладкая ностальгия, вернувшая в дни молодости, когда самый старший брат был жив, правил отец, он сам был абсолютно свободен от всего: ответственности, обязательств, обещаний. Как бы ни любил он Киликию и детей, миг желания вернуться в ту безалаберную юность всё равно настиг. Нет, Святослав не жалел ни о чём, но кто не захотел бы попасть хоть ненадолго в ту пору, когда не было на коже шрамов, на душе грехов, на уме – досады и разочарований? Засыпая, он гадал, сильно ли изменились виданные годы назад места, как вдруг раздалось: - Нападение! – а следом за ним, сразу же, лязг металла.        Князь подскочил, выхватив из ножен меч, всегда оставляемый рядом, в пределах вытянутой руки. Ночь была глубокая, чёрная, так что едва различались контуры людей. Перенег в секунду пробудился и тоже выхватил оружие. - Разбойники? – бросил он вопрос, и сам тут же ринулся в бой. - Тятя, что это? – послышался голос сына, услышав который Святослав замер, не решившись последовать за воеводой. Обернувшись, он нашёл сына и нащупал его плечо: - Бери Ауле и к стругам, понял? - Ты будешь биться? Я тоже хочу! - Делай, что велено! – крикнул на него Святослав и подтолкнул прочь, туда, где ложилась спать девочка. Глаз выколи, а не видно, встала она или нет? Теперь уже времени проверять всё и убеждаться в чём-то не было, Ярославич поспешил к своим дружинникам, отбивавшимся от кого-то в казавшихся днём дружелюбными, пустых полях.        Святослав ворвался в гущу сражения, где сшибались друг с другом древки и лезвия, плечи, груди, лбы. Важно было не перепутать своих и чужих, поэтому князь окликал по именам воев, служивших ему не первый год. Нападавших оказалось вдвое больше, чем их, но они были хуже вооружены и не так умелы, среди них от силы трое или четверо имели мечи, остальные атаковали чуть ли не вилами и дубинами. Видимо, расчёт был на неожиданность, и дозорный вполне себе сплоховал, забив тревогу одновременно с появлением врага непосредственно среди них. Святослав заметил Перенега и встал к нему спина к спине; вдвоём они перебили человек шесть нападавших, после чего оторвались друг от друга и покосили ещё по паре. Схватка была яростной и горячей, раздавались стоны и предсмертные хрипы. Но, как всегда и бывает, казавшаяся для участников долгой и изматывающей, она на деле не продлилась и получаса – напавшие были повержены. Княжеский меч, обагрённый кровью, не убирался, крепко торча в руке Святослава, зашагавшего среди убитых, чтобы удостовериться: опасности больше нет. Отыскав шевелящегося, он приподнял его за грудки одной десницей, потребовав сказать, кто такие, но неизвестный хрипел и из шеи его сбоку лилась кровь, говорить он уже не мог. Чтобы не мучился, князь перерезал ему горло. - Наших трое полегло, - подошёл к нему Перенег, пересчитавший людей и сделавший перекличку, - плюс постовой заспавшийся. - А их сколько было? - Если никто не убежал, то тут двадцать восемь лежит.        Святослав поднял голову в сторону Днепра, зашагал туда, услышав, как беспокойно забилось собственное сердце: - Глеб? Глеб?!        Из темноты, из-за обсушенного на берегу струга, высунулась одна голова, за ней – вторая: - Мы здесь, отец!        Радуясь темноте, скрывшей его страх, Святослав закрыл на мгновение глаза и выдохнул. Потом открыл, обняв подбежавшего первенца. - Кто это были? Разбойники, да? - Наверное, Глеб, кому ещё здесь шастать? – посмотрел на оставшуюся в стороне девочку: - Цела?        Она кивнула. Думал ли её родитель, что, отдавая князю дочь, подвергнет её такой опасности? В Святославе затаилось предчувствие, смутная догадка, что всё это не просто так, и эти нападавшие накинулись бы не на любых странников. Но если они поджидали именно их, то зачем и почему?        Едва рассвело, стоянку надо было снимать. Утреннее солнце позволило разглядеть следы ночной битвы. Кровь засохла и чёрными пятнами лежала на траве, к трупам стали слетаться птицы. Одного из погибших дружинников, что был христианин, взялись хоронить – выкопали неглубокую могилу. Князь рассматривал недругов, ища в них какие-нибудь признаки, угадывая происхождение – кто такие, откуда? Но ничего особого и примечательного не находилось, обычная разношерстная ватага, какие сбиваются вместе, чтобы грабить и жить по своему усмотрению подальше от княжеских правды и ряда.        Святослав заметил Ауле, сидевшую на корточках у одного из мертвецов. Не испугавшаяся, она что-то заинтересованно разглядывала. - На что смотришь? – приблизился к ней князь. Она подняла к нему лицо, стараясь всегда вертеть головой так, чтобы с неё не спадал капюшон. Потом наклонилась обратно и провела пальцем по шитому поясу убитого: - У нас похоже вышивают. - Похоже? – Святослав присел рядом, поглядел на то, о чём говорила девочка. В народе принято было творить узоры на одежде, они считались амулетами или обозначали какой-то статус, холост или женат, богат или беден, какого бога почитает. Да, таких изломов линий и подобия изображений стрел-лучей Святослав не видел ни у русинов, ни у вятичей, ни у норманнских людей.        Перенег был тут как тут, стоило почуять любопытное: - Нашёл что, Ярославич? - Среди них была чудь, - он взглянул на своего друга и воеводу. Тот понял, что это что-то значит, но что именно – только силился уразуметь. - И?        Встав, Святослав отвёл его в сторону, чтоб никто не слышал: - Откуда бы ей тут оказаться? Среди пленных таких не было, это не беглые, да они бы и не успели – отстали же от нас. - Стало быть… её кто-то сюда послал? – смекнул Перенег. - Кто-то послал. - Кто?        Князь ещё раз бросил взор на полёгших при вероломном, ночном налёте наёмников – а кем они ещё могли быть? На некоторых висели кресты, на одном – молот Тора. Догадки были одна другой хуже. Первым же на ум пришёл Изяслав – самое неприятное всегда лезет в голову первым. Брат понахватал в походе в полон и боеспособных мужчин, мог ли он настолько обозлиться на Святослава, чтобы направить к нему убийц? С чудью водил дела и Всеслав Чародей – стал бы он замышлять покушение? Для чего? Чернигов ему не получить, а вот Киликию… Святослав сжал незаметно под плащом кулаки. А был ещё Ростислав, обобранный на рать в три тысячи воинов, а ранее – на целый Новгород. Ростов, где он теперь княжил, сплошь был населён чудью.        Все трое были ему родичами, все трое имели причины на него злиться и желать от него избавиться, но только в ком-то одном набралось подлости и ненависти столько, что он заплатил негодяям и отправил их по следам Святослава. Перенег понял по выражению молчаливого лица Ярославича, что дальнейшие вопросы излишни. - Мы обязательно выведаем, кто это сделал, - процедил князь, - а теперь давай собираться, осталась более лёгкая половина пути. И более тёплая. Глеб! Идём, поможешь подтолкнуть струги на воду.