Время всегда хорошее

Гермиона бы с радостью осталась в холодном пыльном коридоре навсегда, застыла бы плачущей статуей в оконной нише, но в коридоре с двух сторон послышались шаги... Она вскочила, огляделась и увидела самую странную пару людей, какую только можно было представить. С разных концов коридора к ней приближались двое. Со стороны гриффиндорской башни шёл Гарри, с противоположной — Астория Гринграсс. Гермиона осторожно вытерла глаза рукавом, наложила чары на собственное заплаканное лицо и выпрямилась с обычным спокойствием. «Кажется, пронесло», — подумала она, поймав собственный взгляд в отражении окна: на лице не было и следа её горя. А в душе расползалась ядовитая ледяная пустота. — Что вы здесь делаете, ребята? Гарри с подозрением оглядел Гринграсс, задержав взгляд на её зелёном галстуке. — Искал тебя, — хмуро бросил он Гермионе, казалось, недовольный чем-то. Она заметила торчащий из его кармана кусок измятого пергамента и почувствовала... Да ничего не почувствовала. Она отлично знала, что это за вещь, знала и то, что Гарри сейчас спросит, где она была и почему, но ничего не чувствовала по этому поводу — ни страха раскрытия тайны, ни даже лёгкого беспокойства. Будто все чувства в ней отключились, умерли. Что-что, а тайны хранить ей не впервые. Как и врать друзьям — она это с осени делает, уходя к Ре... Блэку. «В последний раз соврет сейчас», — решила она. — А я искала... — Астория осеклась и затеребила в пальцах подол юбки. — Гермиона, ты когда-то просила эту книгу, — она протянула предмет гриффиндорке. — Послушай, а... То, о чём я спрашивала... С удивлением Гермиона заметила, что Гринграсс нервно опустила взгляд, продолжая комкать юбку, и щёки у неё покраснели. О чём вообще она говорит? Она не сразу вспомнила, что в последнюю встречу они разговаривали о разнице обычного и волшебного образования. Астория тогда выпросила у неё учебник неволшебной истории и самую обычную научную энциклопедию. Вот вам и слизеринка! Чистокровная из неё, как из Гермионы Грейнджер — какая-нибудь Блэк. Вот же чёрт, ну почему опять эта фамилия!.. Она прикусила губу, чтобы прийти в себя, и пробормотала: — Прости, совсем закрутилась. Пришлю, как смогу, — пообещала она. Гринграсс просияла. — Спасибо большое! Только, — она покосилась на Гарри, — обложка... Меня же не поймут! И правда, спалится же... С усталым вздохом Гермиона сказала: — Запакую и чары наложу. Кстати, если ты кого-то искала, то тут его нет, — имея ввиду Малфоя. Девушка едва улыбнулась, кивнула, развернулась на каблучках и направилась обратно. Гермиона хмуро посмотрела на Гарри, провожавшего слизеринку хмурым взглядом, и укоризненно сказала: — Давай без этого выражения! Астория не Пожирательница и никого не убивала. — То-то мне показалось, что я слышал от неё что-то из «битлов», — задумчиво произнес Гарри, видно, сделав свои выводы. — Ладно, не уходи от темы! Что ты делала в Выручай-комнате? Не думай, я всё видел! — Искала книги по нашему вопросу, — она пожала плечами, хотя внутри всё сжалось при этих словах. Гермиона терпеть не могла врать, но продолжала делать это уже много лет. — Иногда я просто ненавижу магию за то, что здесь нет интернета! К тому же, там вряд ли можно найти что-нибудь про... кольца. Кольцами власти они называли крестражи, когда опасались подслушивания — а в замке надо было быть особенно осторожными. Ни маглорожденные и полукровки, ни чистокровные не поняли бы ничего в любом случае. Правда, в случае с Асторией сказать наверняка было сложно: Гермиона могла только догадываться, сколько ей известно об обычном мире. Она только надеялась, что ей (или кому-либо ещё, кто читал Толкина) не хватит ума провести параллели между книгой и малоизвестной тёмной магией. Взгляд Гарри потеплел, и, кажется, стал менее серьёзным. — Нашла? — спросил он воодушевлённо. Гермиона покачала головой. Гарри сердито пробормотал что-то сквозь зубы и произнёс: — Чёрт, мы даже не знаем в точности, что это за штука! — Штуки, — бездумно поправила она. — Угу... Ну хоть Дамблдора грабь — может, у него есть что-нибудь. Ненавижу неизвестность! — и перебил сам себя с новым подозрением: — И что, ты весь год там просидела? Я же давно знаю. Или... Только не говори, что у тебя свидание! Гермиона вздрогнула. Гарри в своих безумных предположениях снова ткнул пальцем в небо и (вот ведь Избранный!) умудрился попасть. Она сглотнула и медленно покачала головой, стараясь придать дрожащему голосу твёрдость. — Нет, Гарри, никаких свиданий. Что за глупости! — А твоя сумка? — Что? — не поняла девушка. При чём тут сумка? Она потянулась поправить ремень, и, не нащупав его, в ужасе обернулась. Так и есть, в порыве чувств она всё-таки забыла свои вещи там! Она лихорадочно рассуждала, что же делать. Вернуться нельзя, отправить за вещами Гарри — исключено... — Я оставила её в спальне, — как можно беззаботнее соврала Гермиона. Сумку надо было вернуть: в ней было слишком много важных вещей. Вот только если Блэк всё же взял её, так просто она не получит вещи назад. А встречаться с ним снова не хотелось. Не после сегодняшнего. Фальшивое спокойствие оставило её, когда она оказалась одна, закрывшись под балдахином в спальне. Злость смешалась с горем, и девушка тихо заплакала, до боли кусая губы и руки, чтобы не выдать себя. Она бы должна ненавидеть его, но не получалось. Регулус стал частью ее, занял особое место в её сердце, и она не могла противиться этому чувству. Только собственная гордость и моральные устои мешали ей остаться с ним тогда. Не зря она обозвала его фашистом в сердцах — она и вправду подумала об этом, и когда поняла, что любит фашиста, её чуть не стошнило от этой мысли. Она была ещё маленькой, когда умерли её дедушка и бабушка, но их рассказы о войне запомнила навсегда... В ту ночь она долго пыталась уснуть, но стоило закрыть глаза, как под сомкнутыми веками возникал его образ. Ей казалось, что заснуть она не сможет, но, закрыв в очередной раз глаза, провалилась в темноту сна. Сон облегчения не принёс. В нём тоже был он, и он целовал её, а она каждый раз видела эту проклятую метку. А потом он повторял эхом: — Я люблю тебя! Люблю тебя! Тебя... — и снова целовал... И она отвечала, и прижималась крепче и крепче, будто не хотела отпускать. Словно боялась, что, если отпустит — он исчезнет навсегда. Во снах сердце заходилось от любви. Под утро (уже занимался рассвет) Гермиона не выдержала и выпила зелье сна-без-снов, — такое же, как дала ему когда-то давно, — подумывая наложить на себя заклятие забвения. Следующий день был не лучше. Сначала ей пришлось по памяти восстанавливать утраченные эссе. Работа, как всегда, отвлекла Гермиону от личных проблем, но, стоило отложить перьевую ручку и расслабиться, тоска наваливалась вновь. К счастью, первым уроком была история магии, и весь урок она то дремала, устав от беспокойной ночи, то строчила домашние задания, одолжив учебники у друзей. На трансфигурации она задумалась и испортила превращение, чего с ней никогда не было. Макгонагалл удивлённо подняла брови, увидев позор лучшей ученицы, но даже не сняла баллы, попросив задержаться после урока. Гермиона честно задержалась, но отговорилась бессонницей и головной болью. Не то, чтобы она надеялась, что профессор поверит ей, но женщина только покачала головой и предложила любимое имбирное печенье. Гермиона прожевала, не почувствовав вкуса, хотя раньше очень любила это печенье. Остальные уроки прошли без происшествий, но Гермиона даже не была уверена, что поняла, о чём говорили профессора. Вечером после уроков она столкнулась в коридоре с Тонкс, которая в этот день охраняла замок. — Гермиона, что случилось? — спросила взволнованно Дора, увидев потерянное лицо подруги. — Всё в порядке, — как можно беззаботнее ответила Гермиона. Что ж, она научилась быть слизеринкой: молчать, держать эмоции в себе... У неё был хороший учитель. Гермиона с трудом подавила желание нервно захихикать при мысли, что вообще-то Тонкс — его двоюродная племянница. — Слушай, а давай к маме заглянем! Она и помочь может, ты же знаешь, мы всегда тебе рады. — Нет! — вскрикнула Гермиона и тут же поправилась: — Всё хорошо, я просто... не выспалась. Не надо. Не хватало ещё этих Блэков — а Андромеда была всё же настоящей Блэк. Нет, она закончила с этой семейкой. Хватит с неё! Тонкс недоверчиво покачала головой, но принялась щебетать о своём романе. Гермиона, прежде всем сердцем болевшая за счастье подруги, равнодушно поддакивала и кивала минут пять, но потом попрощалась и ушла, передав письмо с просьбой отправить её родителям. Жизнь продолжалась, но в ней не было его. Гермиона готова завыть от боли внутри. Но теперь она сильная. Она улыбалась фальшиво и удвоила старания на встречах АД. Теперь её целью стало научить ребят всему тому, что узнала от Ре... Блэка. Её новыми знаниями заинтересовались, кажется, только Гарри с Роном, Римус и Тонкс — но они и сами были не прочь научиться. Она перестала подкрашивать ресницы и сняла цепочку с шеи — ей больше не зачем быть красивой, да и не хочется. Многократно порванная в клочья и склеенная фотография маленьких братьев Блэк, скопированная у миссис Тонкс, лежала теперь в надёжно закрытой тумбочке. Её сердце разбито, гордость уязвлена, но она всё же оставалась собой. И хотя время не лечит, спустя много дней боль сгладилась, и ей стало легче. *** Первым, что Регулус почувствовал наутро, была головная боль. Потом стало жарко. Потом, когда он наконец выпутался из одеяла — холодно. Регулус медленно сел на измятой постели; голова тут же закружилась, а к горлу подступила тошнота. К счастью, чья-то добрая душа оставила на тумбочке антипохмельное зелье, и Регулус выпил его в два глотка. Что, Мордред побери, было вчера, раз он так напился? Последний раз так плохо ему было, когда в пятнадцать лет он нашёл высокоградусную заначку Сириуса, оставшуюся после побега брата, и решил попробовать. Регулус вдруг вспомнил всё: и Гермиону, и вечернюю пьянку, и её завершение... Он так и подскочил, наконец сообразив, что Прис просто-напросто споила его. С чего ей это понадобилось? Ну да, вечер закончился неплохо, но это было безвыходное «неплохо». С Гермионой он поссорился и, видно, спьяну решил оторваться. Стало противно от самого себя: то признаётся в чувствах одной, то спит с другой... Благородное воспитание внутри кричало: «Остановись пока можешь! Вернись к ней и расскажи всё!» Но Регулус уже не собирался слушать голос разума. Ведь он свободен и может быть с кем хочет, тем более — с собственной невестой. Тем более девушка была очень привлекательна, если честно, красивее Гермионы. К тому же, его опыт в подобных вещах был крайне мал. До смешного мал, если вспомнить репутацию старшего братца. Регулус зло усмехнулся: Гермиона отказала ему, так что он ничего не теряет. Только боль осталась в глубине души, да её сумка на дне сундука... ...Он плохо помнил день собственной помолвки, в памяти остались лишь образы: Прис в красивом платье, разодетые родители, он сам в дорогом костюме... Прис дрожала, когда он приобнял её за плечи. Её мать смотрела на них с восторгом и делала дочери знаки. Maтушка Регулуса снисходительно улыбалась свысока, впрочем, полуулыбка была вполне искренней (настолько, насколько это было возможно в её случае). Отцы жениха и невесты обсуждали что-то в кабинете. Регулус не интересовался: он доверял отцу и знал, что узнает всё позже. Ему тогда было всё равно, лишь бы невеста была хоть сколько симпатичной. Их чувства никого не интересовали. Роду Фоули был нужен статус, Блэкам — деньги. Он привык к тому, что он — лишь орудие спасения для рода, и потому согласился жениться на богатой наследнице Присцилле Фоули. Да, Блэки всё ещё были достаточно богаты, но для них это была грань с разорением. Поэтому Регулус, зная истину, только горько усмехался, когда слышал сплетни о баснословных богатствах. А правда была в том, что не сегодня-завтра их перестанут принимать в обществе, как бы они не старались выставить как можно больше золота напоказ. Когда-то великий род бился в предсмертной агонии, но изо всех сил не замечал этого. Регулусу всегда казалось, что это понимает он один, и, может, ещё Сириус — но брат с позором сбежал, не вынеся ответственности. Мать, отец, дяди и тётки, бабки и деды — все продолжали твердить о «Чистоте навек», покуривая свои сигары да попивая вино, не замечая очевидного. Один Регулус мечтал и верил, что однажды вернёт своему имени былую славу. В конце концов, он — тоже Блэк и тоже честолюбив! Это же честолюбие и привело его к Лорду когда-то. И теперь, когда он вдруг (а может, и впервые в жизни!) позволил себе мечтать о счастье — собственном, личном, не семейном, — Гермиона растоптала эту мечту. Но всё же её поступок, разбивший ему сердце, не мог не вызывать уважение хотя бы потому, что, как и он, она не предала свои принципы. Он и хотел бы забыть о ней, но девушка не выходила из головы, даже когда он старался думать о Присцилле. Кажется, ночью он всё же назвал не то имя... Присцилла же... Она вовсе не была его идеалом, он никогда даже не любил её, но после одной той ночи взглянул новым взглядом. Не в романтическом смысле, нет. Следующим утром она нашла его, села рядом с нежной улыбкой, смущённая, не в силах поднять на него глаза... Регулус не смог прогнать её, неожиданно тихую и приветливую, а Прис что-то заговорила негромко. С удивлением вслушавшись в её речь, он понял, что она говорила о себе. О своей жизни, чувствах, впервые в жизни откровенно. Оказалось, у них и правда было много общего. Она не сказала ни слова о вчерашнем, — только о далёком прошлом, но всё было понятно и без слов. Он вдруг понял, что Прис совсем не плоха для его будущей жены. Весь день, за который Регулус узнал о невесте больше, чем за всю жизнь, они провели вместе. Так же прошли и следующие. Ничего, кроме этих разговоров да её пальчиков на его руке, между ними не было, но Регулус почувствовал странное единение их душ. Он привязался к ней. Своим присутствием в его жизни она, сама того не зная, помогла ему излечить разбитое сердце, и теперь то, что болело раньше, только ныло в глубине души. Лишь одно смущало его в этой новой жизни: холодная зияющая дыра в груди на месте той, которую он любил раньше. Он научился ценить Присциллу и уважать её, но полюбить, как она того заслуживала, так и не смог. А она просто смотрела на него со странной нежной грустью, будто понимала всё, что творилось в его душе... А потом нежданно-негаданно отозвалась болью Метка на руке. Регулус поспешно натянул простую мантию, оттолкнув Присциллу, которая нежно поцеловала его на прощание, и ушёл через камин. Он вышел ровным шагом, не споткнувшись, на ходу поднимая мысленные щиты в сознании, чтобы с вежливой улыбкой приветствовать Лорда. Он не видел его порядочное количество времени — и сейчас суровый вид мага поразил его. И прежде мраморно-бледное, отстранённое лицо теперь одновременно и походило на человеческое, и нет. Когда-то тёмные глаза теперь совсем покраснели, зрачок вытянулся, как у змеи, и даже неживая мимика уже мало напоминала человека. Когда Лорд заговорил, в его глубоком бархатном голосе послышалось леденящее шипение. Он уже не был человеком. Лорд стал чем-то больше. Сильнее. Могущественнее. Регулус бы принял его за вампира, но что-то его смущало. Не может от вампира исходить такой сильный дух холода и тьмы, — а с вампирами Регулус встречался, и далеко не с последними из них. От них тоже тянуло металлическим привкусом крови и духом смерти, но... Регулус не знал, как объяснить всё то, что он ощущает рядом с Лордом, но знал: тот был кем угодно — только не вампиром. Он едва удержал бесстрастное лицо, изобразил короткий по обыкновению поклон и отошёл за колонну, освободив место кузине. А та как будто не понимала, кому служит, перед кем преклоняет колени. Она, могущественная тёмная ведьма, чуть ли не целовала ноги не-человеку! Регулус привычно подавил «громкие» мысли, которые могли бы привлечь внимание Лорда, и поискал глазами Барти. Знает ли он? И если знает, что тогда? Что ж, это будет интересно... И неожиданно приступ нездорового любопытства заставил Регулуса продолжить наблюдение за Повелителем. Да и что это за повелитель такой? Как он, не человек уже, смеет повелевать высшей расой — магами?!