Время всегда хорошее

После суматохи свадьбы и шума лондонских улиц в маленьком кафе было до странного тихо. Гермиона заказала две чашки кофе себе и Рону (Гарри был под мантией-невидимкой), и они сели за столик. Друзья рвались назад, на помощь Ордену, как будто не понимали, что дороги назад уже нет. Гермиона успокаивала их, пытаясь незаметно нагреть холодный напиток, хотя сама от страха едва могла думать. Кажется, кто-то из друзей в запале ругал последними словами Пожирателей и Волдеморта. В пустое кафе зашли двое здоровых рабочих и втиснулись за соседний столик. Гермионе пришлось понизить голос до шёпота: — Думаю, нам нужно найти укромное место и трансгрессировать куда-нибудь в глушь. Оттуда отправим сообщение Ордену. — Ты можешь создать говорящего Патронуса? — спросил Рон недоверчиво. Гермиона неопределенно повела плечом: заклинание Патронуса всегда давалось ей через раз — то ли она выбирала не те воспоминания, то ли в ней тьмы было больше, чем света. Да и как тут найти действительно счастливое воспоминание?.. Она не использовала Патронус в последнее время. Боялась: что, если, сотворив заклинание, увидит перед собой не привычную юркую выдру? Патронус её подруги Тонкс изменился. Что, если и у неё будет также? Регулус не умел вызвать Патронуса. Она пыталась научить его, но у того ничего не вышло. В нём, наверное, было слишком много тьмы. Да только её это не тревожило. Света в его душе, она знала, было не меньше. А интересно, какой бы у него был Патронус?.. И какое счастливое воспоминание выбрать ей, зная, что он мёртв? — Гермиона?.. — Думаю, сумею, — ответила она, выдавив улыбку, и в один глоток допила свой кофе. Девушка потянулась к сумочке, на дне которой рассыпалась магловская мелочь... В следующий миг Гарри с силой сбил её на скамью. От удара воздух из лёгких выбило, а спина и бок, на которые пришёлся удар, заныли от боли. И полетели заклятия. Не успев понять, что происходит, Гермиона сползла под стол и наложила на себя заклинание невидимости. Она осторожно выглянула, успев увидеть, как оглушающее заклятие Гарри ударило высокого блондина-«рабочего» в лицо, и он повалился набок. Его спутник, не поняв, откуда исходило заклятие, выпалил в Рона, опутав его верёвками с головы до ног. Разумеется, как в плохом романе, те двое оказались магами. Официантка завизжала и отскочила к двери кафе. Гарри метнул ещё одно оглушающее заклятие. Промахнулся. Заклятие, отразившись от витрины кафе, попало в официантку, и та рухнула на пол. Гермиона, осторожно перебежала к ней, пытаясь привести в чувство. — Экспульсо! — взревел маг, и один из столиков бросило взрывом на стену. — Петрификус тоталус! — Гермиона выглянула из-за стойки, и маг рухнул лицом вперед прямо на столик, за которым они сидели минуту назад. Гермиона, дрожа, выбралась из-за покорёженной стойки и вытряхнула из волос осколки. Заклинанием разрезала верёвки, связавшие Рона, случайно задев и кожу друга. На месте пореза выступили капельки крови, но Гермиона не могла сосредоточиться для целительского заклинания. Гарри снял мантию-невидимку, поднял с пола свою палочку и перелез через обломки стола к одному из нападавших, распластавшемуся по скамье. — Мне следовало сразу узнать его! Он был в замке в ту ночь, когда погиб Дамблдор. — Пожиратель? — хмуро спросила Гермиона. — Нет, кофе зашёл выпить, — буркнул Рон, задирая левый рукав второго нападавшего. — Сюрприз! Потом он перевернул его ногой. Мужчина оказался немолодым, с длинным лицом и бородкой. Его глаза заметались, перебегая с Рона на Гарри, и, увидев Гермиону, он скривился от злобы. Она тоже узнала человека, чьё лицо до сих пор мелькало в её кошмарах. В горле пересохло. Девушка похолодела от ужаса, а сердце бешено заколотилось. И как она не узнала его раньше? Гермиона машинально протянула руку к скрытому чарами шраму на груди. Вернулась фантомная боль, преследовавшая её долгие недели после той битвы. — Долохов, — сказал Рон мрачно. — Это он убил моих дядей. А второй, по-моему, Торфинн Роули. — Плевала я на их имена! — крикнула Гермиона неровным голосом. — Как они нас нашли?! И что нам теперь делать?! — Запри дверь, — решил Гарри. — А ты, Рон, погаси свет. — Ну, и что мы с ними будем делать? — прошептал в темноте Рон. — Убьём? Они бы нас убили. Гермиона вздрогнула и отступила на шаг назад. Она не будет никого убивать! Она не Пожиратель! — Достаточно будет стереть у обоих память, — решил Гарри. — Это самое лучшее, так мы собьем их со следа. Убив их, мы дадим ясно понять, что были здесь. — Ты у нас главный, — слишком ровно произнёс Рон. — Правда, заклинание Забвения я ещё никогда не использовал. — Я тоже, — отозвалась Гермиона, — но теорию знаю. Она глубоко вздохнула, успокаивая сознание, потом дрожащей рукой направила палочку на лоб Долохова и произнесла: — Обливиэйт! Глаза Пожирателя разъехались в стороны, подернувшись сонной дымкой, и Гермиона испытала огромное облегчение от того, что больше не видела его злобного взгляда. Кошмары отступали вместе с воспоминаниями мага. — Блестяще! — сказал Гарри и хлопнул Гермиону по спине. — Займись вторым и официанткой, а мы с Роном пока все тут приберём. Несмотря на возмущённое бормотание Рона, они привели кафе в порядок и усадили Пожирателей на их прежние места. — И всё же, как они нас нашли? — спросила Гермиона, оглядывая двух неподвижных мужчин. — Как узнали, что мы здесь? Ты не думаешь, что всё ещё находишься под Надзором, Гарри? — Этого не может быть, — сказал Рон. — Надзор снимают, как только волшебнику исполняется семнадцать, таков закон. А на взрослого его наложить вообще невозможно. — Это ты так считаешь, — отозвалась Гермиона. — Но что, если Пожиратели смерти нашли способ использовать его и для тех, кому уже семнадцать? — Гарри за последние двадцать четыре часа ни к одному Пожирателю и близко не подходил. Кто же мог наложить на него заклятие Надзора? — Если я не могу использовать магию, значит, и вы не можете использовать её рядом со мной без того, чтобы мы себя не обнаружили, — хмуро произнёс Гарри. — Расходиться не будем! — решительно оборвала его Гермиона. — Тогда нам нужно надёжное укрытие,— сказал Рон. — Площадь Гриммо, — тут же выпалил Гарри. Гермиона судорожно вдохнула. Только не туда! — Не дури, Гарри, туда же в любой момент может явиться Снейп! — заявил Рон. — Твой отец сказал, что там чары против него. Но даже если они уже не действуют, так и что с того? Клянусь, ничего приятнее встречи со Снейпом я и представить себе не могу. Гермиона попыталась снова возразить, уже больше из принципа, но её перебили. — Гермиона, из чего нам выбирать? Ничего лучшего у нас нет. Снейп — один-единственный Пожиратель смерти. А если на мне лежит заклятие Надзора, вся их орава накинется на нас, куда бы мы ни пошли. Пришлось признать, что мальчики правы. Она отперла дверь кафе. Рон, щелкнув делюминатором, включил освещение. Затем они освободили от заклинаний своих жертв и, прежде чем те смогли хотя бы сонно пошевелиться, трансгрессировали снова. *** Они стояли посреди знакомой маленькой убогой площади; сложно было поверить, что когда-то она была шикарной и респектабельной. Дом Блэков возник из ниоткуда, такой же мрачный, как всегда. Прошлое вновь болезненно напомнило о себе, и Гермиона отчётливо вспомнила, почему так не хотела возвращаться туда. Они поднялись по каменным ступенькам, Гарри стукнул своей палочкой по двери. Послышалась череда металлических щелчков и звяканье дверной цепочки, дверь со скрипом растворилась, и они торопливо переступили порог. Загорелись, освещая пространство прихожей, старомодные газовые лампы. Всё здесь было таким, каким ей запомнилось, — мрачноватым, затянутым паутиной, с торчащими из стен головами эльфов, отбрасывающими на лестницу жуткие тени. Сириус, хотя и был жив, не собирался приводить дом в порядок. Длинная темная завеса наполовину укрывала портрет леди Блэк. Даже подставка для зонтов в форме ноги тролля по-прежнему лежала на боку, как если бы её только что снова своротила с места Тонкс. «Не лучший знак», – едва успела подумать Гермиона, и в тот же момент сработали защитные чары. Уже проходя по коридору мимо портрета миссис Блэк, Гермиона внезапно поймала себя на том, что сочувствует женщине. Какой бы та не была, она бы не пожелала ей такой судьбы: похоронить мужа и младшего сына, потерять старшего и умереть в одиночестве с помутнённым рассудком... Да, миссис Блэк сама во многом виновата, но всё же судьба была к ней зла. Девушка не увидела, как миссис Блэк проводила её взглядом, так и не произнеся ни звука. — Гоменум ревелио, — шепнула Гермиона. Импульс заклинания прошёл по дому и вернулся к ней, дав понять, что они тут одни. Они поднялись по скрипучим ступенькам в гостиную на втором этаже. Гермиона взмахнула палочкой, зажигая лампы, присела на софу и крепко обняла себя руками. В доме было холодно даже посреди лета, что выдавало присутствие тёмной магии — она чувствовала тьму особенно ярко. Чувствовала в холодных пальцах Регулуса, в тенях по углам старого дома. Они сели в гостиной у горящего камина и ждали чего-то, сами не зная чего. Гермиона механически, бездумно, листала какую-то книгу, не разбирая слов, Рон ходил по комнате кругами, Гарри корил себя и держался за голову. Только когда появился Патронус мистера Уизли, сообщивший, что все Уизли в безопасности, они облегчённо выдохнули и повеселели. Даже показалось, что в доме потеплело. На ночь они устроились там же, в малой гостиной. Оставаться поодиночке отчего-то было страшно. Мальчишки, не слушая возражений, отдали диван Гермионе, а сами составили вместе кресла. Гарри забился в угол, а Рон устроился поблизости от Гермионы. Он попытался было подбадривающе взять её за руку, но она осторожно отодвинулась, завернувшись в тёплое покрывало. Ладонь Рона была тёплая, а ей нужен был холод других рук. Вот тогда-то, в тишине старого дома, вновь нахлынули все те мысли, что она прятала уже много недель. Гермиона лежала, глядя на танцующий в камине огонь и на небо за неплотно прикрытыми шторами, и всё вспоминала и вспоминала, не в силах заснуть. Спустя какое-то время она села на диване, нашарив под подушкой волшебную палочку, и спустила ноги на пол. Ступни тут же озябли от сквозняка, пока она ощупью искала тапочки. Гермиона, стараясь ступать как можно тише, вышла из гостиной. В коридоре она наколдовала маленький огонёк «люмоса» и стала подниматься по парадной лестнице. В темноте ночи она казалась бесконечной. Наконец, ступив на верхнюю площадку, Гермиона в нерешительности замерла перед левой дверью. Взгляд наткнулся на табличку. Надпись, выведенная хорошо знакомым каллиграфическим почерком, гласила: «Не входить без ясно выраженного разрешения Регулуса Арктуруса Блэка». «Что ж, — решила Гермиона, — своё разрешение ты вполне ясно выразил в последнюю встречу». И вошла, невольно задержав дыхание на пороге. Сердце пропустило удар и часто-часто забилось: в неровном свете волшебной палочки с колдографии на стене на неё глядел он. Регулус. Чуть насмешливые серые глаза, лёгкая полуулыбка и красивое, до малейшей чёрточки знакомое и любимое лицо. Регулус Арктурус Блэк. Он стоял в старомодной парадной мантии, юный, почти беззаботный. На колдографии он повернулся и улыбнулся кому-то, и улыбка чудесным образом преобразила его лицо. Гермиона, не удержавшись, сняла фото со стены и убрала в карман. Спальня у Регулуса была не такая большая, как остальные комнаты в доме, но тоже наводила на мысль о былом великолепии. Когда-то ещё в прошлой жизни Гермиона заглянула в комнату Сириуса; у него на стенах были плакаты с девушками и мотоциклами и постеры рок-групп. Сириус старался показать своё отличие от всей семьи, Регулус же намеренно подчёркивал противоположное. Изумрудно-серебристые цвета Слизерина были здесь на каждом шагу — на покрывале, на обоях и шторах, на обивке мебели. Над кроватью был старательно изображен герб Блэков и девиз «Чистота крови навек». Гермиона вдруг поняла, что, даже выживи он, они никогда бы не смогли быть вместе по-настоящему. Не в этом мире, не пока существуют Волдеморт и Пожиратели смерти. Маглорождённая и наследник чистокровного рода... Такое бывает только в сказках. Десятки чистокровных поколений стояли бы между ними надёжной стеной. Она заклинанием счистила с кровати пыль и осторожно села на самый край идеально убранного изумрудного покрывала. Под гербом на стене висели пожелтевшие вырезки из газет, склеенные как коллаж, теперь уже сильно обветшавший. Как же много времени прошло — а для неё лишь несколько месяцев. Подсвечивая себе волшебной палочкой, она с отвращением — не к нему, а к ним, — обнаружила, что все вырезки были посвящены Волдеморту и его приспешникам. Ещё висели старые чёрно-белые колдографии, лениво двигающиеся, и на каждой — Пожиратели: молодые, едва ли не школьники, и взрослые мужчины. Она узнала троих Лестрейнджей, молодых и очень красивых, ещё не седого Долохова, других азкабанских беглецов; ещё несколько лиц показались знакомыми. Почему всё это висело здесь даже после того, как Регулус предал Волдеморта? Они не разговаривали о войне. Но Гермиона хорошо знала Регулуса: ненавидел он Волдеморта так же сильно, как когда-то восхищался. Но коллаж так навсегда и остался на стене — даже после того, как Регулус прозрел. Что это было: сожаление, остатки былой привязанности? Неужели он до самого конца хранил верность своим товарищам по оружию? Может быть, это восхищение бывшим кумиром так и осталось с ним до самого конца? Она отвернулась от коллажа. Внимание привлекли несколько колдографий на тумбочке. На одной был семнадцатилетний Регулус вместе с незнакомым ей светловолосым улыбчивым парнем. С другой улыбались и махали руками члены слизеринской команды по квиддичу тех лет; у каждого на груди — эмблема змеи. В мальчике, сидевшем в середине первого ряда, мгновенно узнавался Регулус. На фото ему было лет двенадцать, хотя надменное выражение лица с возрастом мало изменилось. Холодность его портила только волнистая прядка волос, трогательно падавшая ему на лоб. Он всё пытался убрать её руками в чёрных перчатках для квиддича, а над его головой взмахивал крылышками золотой снитч. Ещё одна колдография явно была уменьшенной версией семейного портрета. Регулус там выглядел немного младше, чем она его запомнила. Судя по дате, ему было шестнадцать, и незадолго до этого Регулус стал Пожирателем смерти. Сквозь привычную надменность проскальзывала гордая улыбка. Там же на тумбочке были толстая книга, вышитый платок, пыльный стакан, и всё создавало обманчивое впечатление того, что хозяин комнаты вышел на пять минут и вот-вот вернётся. Вернее, создавало бы, если бы не толстый слой пыли. Гермиона по-кошачьи свернулась на кровати, глядя на фотографии, и беззвучно заплакала, задыхаясь от чувств, которые подавляла уже так давно. Наверное, в ту ночь ей просто надо было выплеснуть эмоции, ведь поделиться ими она ни с кем не могла. Она не заметила, как заснула на опустевшей восемнадцать лет назад чужой кровати, на холодной подушке, казалось, ещё сохранившей слабый запах её Амортенции. ...Он стоял в темноте и холодными пальцами пытался задержать её руки. — Не плачь, — просил он. — Отпусти меня. Живи за нас двоих. — Регулус!.. — Прощай навсегда, Гермиона. И он исчез, обернувшись чёрным дымом.