Время всегда хорошее

Гарри сидел на крыльце в полном одиночестве, оплакивая потерю волшебной палочки. Гермиона подозревала, что курил, подцепив у крёстного вредную привычку, но поймать на горячем не могла. Зная, как подруга не любит вредные привычки вроде курения или злоупотребления алкоголем, он ни разу не давал ей унюхать табачный дым или заметить пачку в кармане. Гарри вообще относился к Гермионе как к младшей сестре, несмотря на то, что сам был почти на год младше. Нет, это в нём было всегда, но в «новом варианте» проявлялось особенно сильно. Он не пускал её на задания, находя горячую поддержку Рона и старших Орденцев, не давал смотреть на жертв Пожирателей, уберегая от потрясений, иной раз даже занимал её место у котла. В ответ Гермиона лечила раны, лишь мягко укоряя за безрассудность, делала горячий чай и пересказывала самые интересные главы из книг по истории магии. Мимоходом отмечая, что выбирает те моменты, которые не раз обсуждались в Выручай-комнате. Пару раз, выглядывая в окно, Гермиона окидывала взглядом понурую фигуру друга — он всё сидел прямо на ступеньках, созерцая падающий снег. Волшебная палочка была для него чуть ли не главной ценностью; привыкнув за годы, он уже слабо представлял себе жизнь без магии. Палочка была частью любого волшебника, продолжением руки, как для художника — карандаш или кисть, а для писателя — перо. Потерять палочку было невыносимо чуть ли не до физической боли. Гермиона понимала его прекрасно: проводя каникулы у родителей и не имея возможности колдовать, она то и дело хваталась за палочку, просто чтобы убедиться в её существовании. В очередной раз Гермиона выглянула в окно уже в сумерках и с тревогой обнаружила, что Гарри исчез. Она обошла все комнаты, к своему смущению наткнувшись в одной на целующихся Люпинов, проверила кухню и чердак, обошла двор... Гарри нигде не было, только от крыльца уходила в лес цепочка следов. Рон догнал её у границы защитных чар, накинул на плечи забытую в тревоге куртку и с палочкой наготове пошёл впереди. Следы вывели их к озёрной заводи, где они часто купались летом. Гермиона вновь испытала сильнейшее дежавю, идя по тропинке к берегу: часть её говорила, что место ей незнакомо, другая — что под раскидистым деревом на берегу удобно загорать, лёжа на мягкой траве среди корней. На снегу под деревом что-то темнело, а у берега во льду озера зияла полынья, и вода в ней колебалась. Похолодев от плохого предчувствия, Гермиона с Роном бросились к берегу. — О Мерлин! — воскликнул Рон, остановившись на самой кромке льда. — Да там глубина — в три моих роста! Роста Рон был немалого, поэтому Гермиона испуганно охнула. Она наставила палочку на воду, но подо льдом не было видно ничего, и она побоялась промахнуться. Прежде, чем Гермиона успела опомниться, Рон оттолкнул её и прыгнул в полынью прямо в одежде. И исчез в тёмной воде. Он не появлялся на поверхности долгие несколько ударов сердца — а сердце у неё колотилось с невиданной скоростью, правда, где-то в пятках. И вот наконец показалась чёрная макушка Гарри, и парень медленно выполз на лёд. Рон вытолкнул друга, но сам выбраться не мог — лёд вокруг полыньи трещал и ломался. Гермиона не стала долго думать. — Левикорпус! Рона вытолкнуло из воды, подвесив в воздухе вниз головой. Он не удержался от вскрика, едва не выронив что-то большое, что держал в руках. Гермиона плавным взмахом палочки переместила друга на твёрдую землю и опустила на снег. Следующим заклинанием она высушила одежду и волосы друзей, потом быстро трансфигурировала из сосновых веток тёплые одеяла. И только тогда смогла рассмотреть то, что Рон держал в руках: меч, украшенный рубинами, и медальон-крестраж на порванной цепочке. Едва откашлявшись от воды, Рон от волнения сердито закричал на Гарри: — Ты… это… совсем спятил? Какого чёрта ты не снял эту гадость прежде, чем соваться в воду?! — Гарри!.. — поддержала его Гермиона. — Что ж ты творишь... Ещё один смертник на мою голову! — Ворчишь прямо как мама, — фыркнул Рон. Она обернулась, смерив парня жёстким взглядом. — Лучше ворчать, чем хоронить. — Ты что... — начал было Рон, но Гермиона сделала вид, что не слышала, повернувшись и быстро спросив: — Что произошло, Гарри? Гарри, растирая мокрую макушку одеялом, откашлялся, сплюнул воду и выговорил: — Я увидел Патронус, лань, и пошёл за ней... А тут в озере подо льдом меч. Ну, я и... Гермиона обхватила себя руками и как-то совершенно по-слизерински прошептала: — Гриффиндор головного мозга!.. — Это был Патронус моей мамы, — тихо признался Гарри. Рон вытаращил на него глаза. — Дружище, ты что-то путаешь! Твоя мама давно умерла... — Спасибо за напоминание, — огрызнулся Гарри. — Я, знаешь ли, вот только что был на их могилах. А потом попутешествовал по воспоминаниям Вол... Вампира. Лично, считай, видел. — Гарри... Парень не ответил, надевая оставленные на берегу ботинки. — Но Патронус точь в точь её, — настойчиво закончил он, завязывая шнурки на ботинках. — Мне Римус показывал воспоминания. — Подумаешь, такой же Патронус! У Тонкс и Римуса тоже Патронусы одина... — начал было Рон и осёкся, подняв глаза на друзей. — Так, господа Мародёры, чего я ещё не знаю? — иронично спросил Гарри в пустоту. — Бывают же и просто совпадения, да? — неуверенно спросил Рон. — Ага, — согласился Гарри всё с той же иронией. — Как у Доры и Римуса. Вы больше ничего не видели? — Нет, — сказал Рон, но запнулся, глядя на два дерева на другом берегу, растущие почти вплотную друг к другу. — Мне вроде показалось, что там что-то шевелится, но я торопился, потому что ты нырнул и с концами, я не мог особо там разглядывать… Эй! Гарри уже сорвался с места и бежал к двумя сросшимся деревьям, куда указал Рон. Вернулся он раздосадованный и коротко бросил: — Ни следа. — Не хочу отвлекать вас, ребята, — произнесла Гермиона, — но, раз уж у нас есть меч... — Дай мне медальон, — попросил Гарри, протянув ладонь. И Гермиона с удивлением поняла, что всё это время держала его в руке — холодный кусок драгоценного металла. Она уже почти разжала пальцы чтобы выпустить обрывок цепочки на ладонь Гарри, но вдруг неожиданно ярко осознала, что не хочет отдавать. В её ладонях будто билось чьё-то живое сердце. Она покачала головой и попятилась от друга на несколько шагов. — Возможно, есть и другой вариант... Гарри нахмурился: — Гермиона, не говори ерунды! Мы искали меч столько времени не для того, чтобы искать другие варианты! — Да, вот именно, — кивнула она. — Что, если это не тот меч? Не настоящий? — Я бы почувствовал, — уверенно возразил Гарри, взвесив тяжёлое оружие в руках. — Я держал его в руках. Это он! Давай сюда, покончим с этим. — Я не уверена... Мне кажется, не стоит... Нет! — вскрикнула она, когда Гарри попытался силой отнять медальон, и отскочила дальше. — Да очнись ты! Ещё скажи «моя прелесть!» Гермиона, ты забыла?! Это же медальон влияет на тебя, это его мысли, не твои! Гермиона вздрогнула. В голове прояснилось. Конечно, медальон. В дрожащей руке она протянула крестраж другу. На снег упали алые капли, и только тогда она заметила, что её ладонь окровавлена — она так сильно сжала медальон в ладони, что его острые грани впились в кожу. Гарри положил медальон на плоский камень у берега и протянул меч Рону. Сказал просто: — Ты достал меч из озера, он твой. — Я так-то вроде не король Артур, — пробормотал смущённый Рон. — Меч из озера... Не моя тема! — Можем позвать твоего отца, — с насмешкой фыркнул Гарри, разряжая напряжение дурацкой шуткой. — А, знаешь, я передумал, — быстро сообщил Рон. — Только учти, он плохо на меня влияет! Гарри, не слушая его, прошипел на парселтанге, и крышка медальона распахнулась. За стеклышками, вправленными в золотые створки, блестели живые глаза — два красивых глаза, какие были, наверное, у Тома Реддла до того, как стать красными, с вертикальным зрачком. Рон поднял меч. Острый стальной кончик завис над бешено вращавшимися глазами. И вдруг из крестража раздался красивый мужской баритон — из тех, что называют бархатным. «Ему бы петь», — несвоевременно и неуместно подумалось Гермионе. — Я видел твое сердце, и оно — моё! Я видел твои сны, Рональд Уизли, я видел твои страхи. То, о чем ты мечтаешь, может сбыться, но и то, чего ты боишься, может сбыться тоже… — Бей! — крикнул Гарри. — Нелюбимый сын у матери, которая всегда мечтала о дочери… И девушку не сумел удержать, она предпочла другого… Вечно на вторых ролях, вечно в тени… — Рон, бей скорее! — снова рявкнул Гарри. Рон ещё выше занес меч, но глаза в медальоне вспыхнули красным, и из них выступили две причудливо искажённые головы — Гарри и Гермионы. Рон вскрикнул и попятился. Фигуры продолжали расти, поднимаясь над медальоном — по плечи, потом по пояс, потом по щиколотку... Их волосы развевались языками пламени, глаза горели красным, голоса звучали зловещим дуэтом. — Кому ты нужен, когда рядом Гарри Поттер? Что ты сделал в своей жизни, чтобы сравниться с Избранным? Ты ничтожество рядом с ним... Призрачная Гермиона была гораздо красивее настоящей, но что-то в её лице наводило страх. Она завораживала и пугала. Гермиона — та, что, дрожа, стояла на снегу — смотрела и не узнавала себя. Рон, как зачарованный, смотрел в лицо той, призрачной, с ужасом и желанием одновременно, бессильно опустив руки с мечом. Призрачная Гермиона змеёй обвилась вокруг призрачного Гарри... Рон смотрел на них с мукой в лице, и вот он высоко поднял меч дрожащими руками. — Бей, Рон, бей! — кричал Гарри, но Рон стоял неподвижно, широко раскрыв глаза, в которых вдруг блеснул красный огонёк. Гермиона выхватила у Рона меч, не замечая тяжести, и сама замахнулась... ...едва успев опустить клинок до того, как он пронзил грудь Регулуса Блэка. Он стоял перед ней, точь в точь как живой, но словно сотканный из дыма и теней. — Уничтожишь мой медальон — убьёшь и меня, — произнёс он, чуть лукаво и грустно улыбаясь уголками рта. — Откажись от этого безумства, любовь моя. Откажись! Спаси меня! Я ведь здесь, в этом медальоне, разве ты не чувствуешь? Ты ведь знаешь, что делать, любовь моя. Верни меня к жизни! У тебя ведь есть моя кровь, осталось всего чуть-чуть! Гермиона подалась ему навстречу. Никакие колдографии не могли передать его красоту, нежность его улыбки. Сейчас, стоя перед ней в заснеженном лесу, он был совершенен. Чёрная рубашка, непроглядно-чёрные волосы, белое лицо и глубокая тьма глаз. Тьма и свет — тьмы гораздо больше, и меньше — света. Но ей не нужен был другой. — Ну же, любимая. Я дам тебе всё, всё что захочешь! Мы будем счастливы вдвоём, и даже смерть более не разлучит нас. Он наклонился к ней, будто хотел поцеловать. А Гермиона подняла голову, чтобы встретить наконец его взгляд, и вдруг разглядела в таких родных серых глазах льдистый холод и клубящуюся тьму. Это был не его взгляд. Опасный. Ядовитый. Чужой. — Повтори, — попросила она тихо, — повтори, как ты назвал меня! — Гермиона, любовь моя, — повторил он, всё ещё улыбаясь, и девушка рассмеялась, сама себе напоминая безумную Беллатрикс. — Ты никогда не называл меня так, потому что не умел говорить такие слова. Ты сказал, что любишь, только когда боялся потерять! — Паршивая грязнокровка! — зашипел Регулус чужим тоном, мгновенно растеряв мягкую улыбку. Лицо его страшно исказилось от злобы, а глаза сверкнули багрянцем. — Прощай! — одними губами выговорила она. И опустила меч на медальон, чувствуя, как её руки на рукояти накрыли широкие ладони Рона. Послышался звон, её швырнуло на снег, кольцо на руке накалилось, алый камень треснул, а потом над поляной раздался протяжный вопль, и Гермионе в нём послышалось собственное имя. Она не жалела. Разве что только о том, что от коварной иллюзии услышала больше слов любви, чем от него настоящего. Так почему же по щеке скатилась слеза и упала на снег перед её коленями? Рон помог ей подняться на ноги, механически отряхнул её одежду. — Какого чёрта это сейчас было?! — Вы уничтожили медальон, — тихо ответил Гарри. Рон пнул ногой сугроб, до крови закусив губу, до белизны костяшек сжав кулаки. — Поздравляю нас. Он посмотрел на Гермиону, которую всё ещё держал в объятиях, беззвучно шевельнул губами... и, выпустив её, быстрыми шагами направился прочь. Не к дому — в чащу леса. — Рон! Ты что?! Вернись! — Вернись! — отчаянно закричала Гермиона... Кого она звала? Того, кто уходил сейчас без оглядки, или всё же его — того, чей образ развеялся чёрным туманом? Она звала и снова видела перед собой его. Широкая спина Рона на опушке леса на миг замерла... А в следующий миг он трансгрессировал прочь. — Что я наделала! — прошептала Гермиона. — Ты не виновата, — пробормотал Гарри и добавил, будто пытаясь убедить самого себя: — Он вернётся, вот увидишь. Он крепко обнял Гермиону, ложась щёкой на кудрявую макушку подруги, и она спрятала лицо на его груди. Несмотря на купание в ледяной воде, вязаная кофта парня сохранила слабый запах табака. — Пойдём в дом, не то замёрзнем... Той же ночью они сидели в комнате Гермионы, закутавшись в тёплые пледы. За окном виднелись в слабом свете луны чёрные силуэты елей. После долгого молчания Гарри спросил: — Тот парень. Кто это был? — А ты не видел? — спросила Гермиона осторожно. Гарри покачал головой: — Я — нет, я стоял напротив, а Рон видел. — Рон видел? — переспросила Гермиона, понимая, что уж Рон-то точно узнал юношу со старых колдографий. — Боюсь даже представить, что он думает... — Что, что, — беззлобно проворчал Гарри,— ревнует он! Он же тебя любит, сестрёнка! — Ты знал?! Ну, конечно, знал!.. — закинув голову так, что затылок ударился о стену, Гермиона застонала от досады. Гарри внимательно посмотрел на неё яркими зелёными глазами. — Ты любила его? Того парня? Он ждал ответа, а ответ у неё был один. — Да. И люблю до сих пор. Гарри тяжело вздохнул, и, глядя куда-то за её спину, спросил задумчиво: — Это он рисовал? Гермиона проследила за его взглядом: парень смотрел на приклеенные над её кроватью рисунки. Графитный профиль в окружении буйных кудрей — сейчас от них мало что осталось, — и сидящая в кресле с книгой фигура — самый первый её портрет. Она спокойно и грустно улыбнулась, кивнув. — А он был по уши в тебя влюблён, — заметил Гарри, рассматривая рисунок. Гермиона удивлённо подняла брови: — С чего ты взял? — Поверь моему опыту, — важно поднял палец Гарри, — парни начинают рисовать только от большой любви. — Дурак! — тихо рассмеялась Гермиона, стукнув его в плечо. — Что за чушь? — Ну, может быть, я стащил у Дина Томаса его альбом, где он рисовал мою Джинни. — «Твою»? — с улыбкой подняла брови Гермиона. Гарри взъерошил волосы, несколько смутившись. — Ну, в то время ещё его. Собственно, поэтому мы и подрались. Альбом-то я вернул, только Дин не знает, что пару рисунков я скопировал заклинанием. Друзья негромко рассмеялись, повалившись на кровать. И Гермиона решилась. Гарри не мог её подвести; за столько лет он стал ей практически братом. И, возможно, он один мог помочь ей нести эту тайну — придётся же однажды рассказать всё. Так почему не сейчас? И она рассказала Гарри всё, умолчав лишь об имени загадочного парня. Регулус Блэк. Эти два слова единственные должны были остаться в тайне. А потрясённый Гарри крепко обнял её. Она не ошиблась: он не подвёл. — Ты обещаешь ни кому не рассказывать? Гарри взъерошил волосы и серьёзно посмотрел на неё сквозь очки. — Клянусь.

***

Тем временем

на другом конце страны

«Вернись!» Оглушительную тишину словно прорезал крик. Надрывный, зовущий, молящий... Её крик доносился сквозь толщу воды. Он знал этот голос когда-то, но вспоминал сейчас с трудом. Кто... она?.. «Вернись!» Он любил её. Любил так сильно, так отчаянно, что вся душа его словно рвалась на части вместе с её криком и тянулась к ней. Тяжёлое кольцо на руке жжёт холодом. И боль. Боль во всём теле. Горят лёгкие. В ушах звенит. Перед глазами тьма. «Вернись...» — пронеслось эхом. Зеленоватый свет разлился по пещере, проникая под воду. Древнее кольцо засияло, возвращая душу и жизнь своему носителю. Не по крови — волей судьбы. Древняя магия выбирает лишь достойных. Он соткался из мрака. Полудух, полуживой, он вырвался из долгого плена под толщей чёрной воды, и впервые за восемнадцать лет вдохнул. Затхлый, наполненный сыростью и тьмой воздух наполнил лёгкие. И впервые за восемнадцать лет сердце сделало первый удар. Снова — впервые за восемнадцать лет — он ощутил забытый, обжигающе-ледяной холод. И снова потянулись к нему мёртвые белые руки. Он выбрался на берег, едва не теряя сознание от боли, сопровождавшей каждое движение. Каждый вздох обжигал лёгкие адским огнём. Открылись и закровоточили оставленные когтями мертвецов раны на руках, ногах и рёбрах. Багровые пятна распускались на белой рубашке как диковинные цветы, хотя ни капли мутной воды не попало на одежду и тело. За жизнь чем-то надо платить — он понимал. Он ведь изучал тёмную магию. Он стоял теперь на берегу подземного озера с островком посередине, окружённым чёрными скалами. Оттуда лился холодный изумрудный свет цвета Авады — самое страшное, что мог увидеть маг перед смертью. Но последнее, что осталось в памяти – мёртвые руки, тянущие на дно и раздирающие плоть, да ещё изумрудное зелье, терзавшее душу и тело. И ледяная тяжесть в руке, украшенной массивным кольцом с чёрным камнем. К счастью, родовой перстень тоже остался на пальце. Осталась, к несчастью, и татуировка — череп и змея, перерезанные множеством тонких шрамов от когтей инферналов. Он коснулся стены рукой в тонких полосах открывшихся рубцов, и кровь капнула на серый камень. В стене серебристой аркой распахнулся проход. Поднявшись по скользкому ходу, он едва не упал: он стоял на скользком утёсе, а впереди до самого горизонта плескалось море. Справа тёмным пятном поднимался крутой берег. Он слез со скалы и пошёл прямо по обнажённому отливом каменистому дну. Склизкие камни леденили уже почти онемевшие босые ступни. Едва он ступил на берег, как поднялся прилив, накатывая седыми волнами на берег и ломая лёд. Лёд? Но ведь не могло пройти полгода... Сколько же времени он провёл в той пещере?! Холод обжигал босые ноги, но он упрямо шёл вперед, только стиснув зубы, зная: если остановится, замёрзнет насмерть. Ветер швырял снег в лицо, руки посинели, а ног он и вовсе давно не чувствовал. Он падал и поднимался раз за разом, просто из врождённого упрямства, а ещё почему-то сейчас сильнее всего хотелось жить. Ради неё — той, что так отчаянно звала: «Вернись!» В отчаянии он схватился за ближайшее дерево, чтобы не упасть. Обледеневшая кора царапнула кожу, и на ладони снова выступила кровь. Голова закружилась. Он сделал шаг, другой, и перед глазами резко потемнело. И вдруг послышался женский голос. Он приближался к нему, и вот уже под лёгкими шагами скрипел снег. Спотыкаясь и чуть не падая, он из последних сил побежал навстречу и едва успел различил каштановые кудри, прежде чем окончательно провалился в спасительную темноту. Голос оборвался испуганным вскриком, которого он уже не услышал.