I want to see your stars

      Сказать, что Сынмин в шоке — ничего не сказать. Он еще долго торчит в шкафу, пока Хенджин как ни в чем не бывало говорит парням: "Ура! Я всех нашел. Было забавно". Правда, весело было только Хенджину: все остальные даже слова вымолвить не могут, считают действия Хвана как минимум неправильными. Сынмин ведь не игрушка. Ким все же отодвигает в сторону вещи и выбирается из своего убежища, а потом к Хенджину подходит и отвешивает тому знатную пощечину. Глухой звук разносится по всем уголкам комнаты и отдается гулом в каждом наблюдающем.       — Мы не в тех отношениях, чтобы ты лапал меня там, где не следует, — Сынмин выражает свое недовольство и тон снижает минимум на два от своего обычного. — Руки в следующий раз оторву, придурок.       Сынмин уходит из зала, чтобы побыть в одиночестве пару минут и вернуться в компанию в хорошем настроении, но за ним хвостиком увязывается троица, состоящая из Минхо, Джисона и Уджина, что пытаются успокоить бедного мальчика с пострадавшей психикой.       Остальные тоже разбредаются по комнатам, чтобы привести себя в порядок, а у открытого шкафа стоит опустошенный Хенджин. Сил даже вдохнуть не хватает, не то, что о чем-то хорошем подумать.       Сынминовский жест он заслужил, кажется, что даже на время ставит Хвана на место, но проблема в том, что…       Его место противно даже ему самому.       Хенджин возвращается из своих ярких иллюзий в пыльную пустыню, где из подвижного только перекати-поле, что пытается убежать за рамки серых фантазий Хвана.       Он медленно волочится в сторону комнаты, где ночевал в первый раз, надеясь, что там никого не будет. Удача благосклонна к нему: комната пуста. Хван заходит в нее и дверь изнутри закрывает, облокачивается на деревянную поверхность и скатывается по ней на пол. Глаза заполоняет белой пеленой, слезы наворачиваются.       Секунда — он держится. Минута — он плачет. Хенджин прикрывает руками глаза, захлебываясь соленой жидкостью, дышать становится труднее, ведь при каждой попытке вдохнуть приступ истерики усиливается. Он прижимает колени к груди и рвано дышит, хватается руками за подол толстовки, что только хуже делает, ведь эта вещь принадлежит Сынмину.       Кажется, что ткань излучает слабый запах младшего, который заботился о придурке Хване всю ночь, а по ощущениям, всю жизнь. Хенджин точно придурок, принял невинного Сынмина за игрушку, с которой можно играться, когда захочешь, но удивительно: Ким оказался человеком, что тоже может чувствовать.       Хенджин не хотел. Он всеми словами говорит себе, что не хотел делать этого, просто от старых привычек очень трудно избавиться, поэтому он сделал это, не задумываясь. Изначально все действительно было случайностью, но Хенджин превратил ее в катастрофу. Он не хотел показывать себя настоящего. Это противно.       Хван утыкается носом в мокрые от слез коленки, думает о своей неправильной жизни в прошлом, кажется, ненавидит себя за это и сильнее прижимается к своему продрогшему телу.       Нет, ему не холодно; ледяное чувство исходит изнутри, что как морозильная камера холодит кожу. Он снова повторяет вслух, что не хотел этого делать.       Хван разговаривает с собой еще некоторое время, отчитывает себя, как ребенка, за все проделки и взвывает. Кажется, Сынмин его теперь возненавидит…       — За что я так с ним? — Хенджин задирает рукав и миру обнажает перевязанную руку бинтами, благо, этого никто не видел. Он психует и разрывает самодельный Сынминовский бантик, который тот с особым трепетом трижды перевязывал ночью. Ему становится тошно, когда кожа оказывается на свободе, и порезы неприятно зудят.       Приятный аромат апельсинов исчезает с кофты Сынмина и в Хенджинов разум бьет его собственный запах, что противным комом оседает в горле. Он плачет с двойной силой.       — Хенджин, ты в порядке?       Все-таки судьба — злодейка, или Хенджин не догадывался о втором проходе в комнату. Но итог один: он в комнате не один.