Ангелы плетут кружева
12 марта 2019 г., 16:45
Когда рушатся воздушные замки, Страна Снов берёт свою плату.
Грудь сдавило болью, а между рёбер словно вогнали блестящий стилет. Вадим коротко вздохнул, и тонкий всхлип едва не оглушил его. Он показался сам себе жалким и ничтожным, а боль продолжала раздирать его. На глаза навернулись мелкие горячие слёзы, которые обжигали, но вместе с тем размывали ужасную картину: звёздное небо над тёмной Ладогой, резную беседку, увитую плющом, и белую мужскую рубашку, почти фосфоресцирующую в ночи. Сладострастные женские стоны разносились над озёрной гладью, проникали в лес, а мерное поскрипывание деревянных скамей не оставляло сомнений в том, чем парочка занимается. Вадим ещё мог бы ошибаться, но удушливый приторный запах черники, впитавшийся, казалось, в саму ночь, говорил сам за себя: с женщиной в беседке точно был Роберт. Младший сын Варфоломея, молодой успешный генетик. А женщина… Словно наяву перед внутренним взором Вадима предстала Лия. Красавица Лия, за прошедшие семь лет ставшая ещё более прекрасной, чем раньше. И её изящные губы, накрашенные матовой светлой помадой, шептали только одно слово: ― Хорошо. «Или с ума сойду, или в Иртыш!» Вадим не любил Достоевского, говорил, что только последняя сволочь могла пригласить на свадьбу в качестве шафера соперника, но теперь во всей полноте понял смысл его слов. Потому что чувствовал, что сходит с ума. Лия. Милая Лия, девочка из Страны Снов, которую он не знал и не понимал, она вошла в его жизнь прочно и крепко, как древко стрелы входит в сердце, да так и осталась там. Он пытался, честно пытался отпустить её, сделать так, чтобы она его возненавидела, чтобы он возненавидел себя, но она оказалась сильней, а сам Вадим сломался в последний момент. Когда он представил, что Лия уплывает от него, уходит из «Тайги» раз и навсегда, то просто не выдержал, сорвался и побежал. Тогда он понял, что не сможет больше быть без неё. А потом им пела Маргарита, и Вадим действительно поверил, что счастье возможно, улетел на крыльях любви и песни в сладкие грёзы, забрав с собой Лию. Если бы сейчас Маргарита была здесь… Она бы смогла помочь ему. Ведь сумела же она вернуть его в университет. Вадим беспомощно огляделся. Он верил, желал, что обернётся, а Громова будет стоять за спиной, невозмутимо курить «Marlboro» и смеяться, но, увы, ― на юбилее Вахруши её не было. Сирин не прилетела, а значит, счастья его больше нет. Вадим не был знаком с Громовой близко, но само присутствие этой женщины внушало надежду. «И птица Сирин больше не запоёт над моей головой», ― так, кажется, говорила Лия. Думала? Чувствовала? Вадим не знал, но ощущал, как расходятся трещинами его мир. Интересно, то же ли самое чувствовала семь лет назад Лия? ― Девочка, прости, ― одними губами прошептал Вадим, отступая во тьму. ― Прости меня, пожалуйста. Боль в груди начала угасать, но воздуха по-прежнему не хватало. Вадим что было сил вцепился в рубашку, выворачивая ткань, слыша, как трещат нитки пуговиц. Как она могла? Господи, как она могла так со мной поступить? Ночной ветер шумел в кронах деревьев, и Вадим подставил лицо под лёгкие порывы. Прохлада коснулась горячей кожи, под которой разливалась кровь, гонимая бешеным ритмом разбитого сердца. Лия… Лия Лазарева всегда касалась его нежно и трепетно. Поначалу она отчаянно и мило смущалась, но тогда, в их первую ночь в «Тайге» под едва слышные звуки волшебных песен Маргариты она была страстной и неудержимой. Что она тогда ему сказала? Что хочет быть счастливой, даже если завтра им будет стыдно за это. А ещё мелко дрожала всем телом так очаровательно, что Вадиму было почти больно сжимать её в объятиях. Её курчавые мягкие волосы пахли шампунем и костром, а на податливых губах сохранился вкус глинтвейна. И сейчас эти самые губы целует Роберт. Молодой, удачливый парень, который собирается подтверждать свою кандидатскую диссертацию в Штатах. А Вадим едва защитил докторскую на седьмом десятке. Так себе достижение. «Я старый, ― слова подсознания отдавались в голове набатом, ― не надо этого отрицать. Я старый неудачник, положивший жизнь на «Тайгу» и студентов, которым никогда не был нужен. Они были со мной ровно до того момента, как я помогал им с дипломом или каким-то другим образом. А потом они уходили. Сколько их было за тридцать лет? Сотни. Скольким я был нужен как человек?» ― Только одной. Казалось, эти слова донёс до него очередной порыв ветра, заставивший едва слышно простонать скрипучую берёзу, о бело-чёрный ствол которой Вадим опёрся, чтобы не упасть. Он снова посмотрел в небо. Иссиня-чёрное, с крохотными алмазами далёких звёзд, оно было почти тем же, что и над «Тайгой», но в то же время неимоверно далёким. И под этим небом сейчас отдавалась Роберту Лия. ― Как ты могла? Как ты могла… Как. Ты. Могла?! ― Слова слетали с пересохшего языка, царапая горло, а Вадим даже не замечал, что говорит всё это вслух. ― Шлюха! ― Он хотел выкрикнуть это обличающее слово, но вместо крика получился лишь шёпот. Жалкий. Вадим вдруг подумал, как, должно быть, выглядит со стороны. Идеально отутюженная с самого утра Лией рубашка вылезла из брюк и смялась, седые волосы, аккуратно расчёсанные и уложенные, растрепались, а подстриженная борода, из которой за семь прошедших лет окончательно исчезла рыжина, всклочена. Лия всегда ― ещё со студенчества ― заботилась о его внешнем виде больше, чем он сам. Вадиму было, в общем-то, наплевать, как он выглядит ― одежда чистая, голова вымыта, да и ладно, но Лия мелкими шажками прививала ему хороший вкус. За прошедшие годы он изменился. Словно попросил у Гудвина счастья, а то оказалось лишь настойкой валерианы. Липкий страх, обволакивая, тянул к Вадиму щупальца из бездны. Как в тех книгах, что читала вечерами Лия, когда Серёжа засыпал. Всё его счастье вмиг показалось Вадиму бутафорией, не более чем игрой. И снова как в тех песнях, которые цитировала Лия. Везде и снова только она ― Лия. И как её продолжение, ещё одно чудо, выцарапанное у жизни, ― Серёжа. Его сын, первый и единственный ребёнок. Когда родился Серёжа, а Вадим помнил это очень хорошо, Дима Лазарев ― отец Лии, лопался от гордости и говорил о внуке так, как будто сам его рожал. При воспоминании о тесте поневоле Вадим усмехнулся, вновь чувствуя ту горечь, какая сопровождала его всю свадьбу пять лет назад. Пожалуй, его собственная свадьба была самой грустной из всех, на которых он когда-либо бывал. Вадим уже сто раз пожалел, что согласился с Лией и пригласил на свадьбу так много народа. Сейчас он с радостью бы отдал все блага мира за то, чтобы оказаться где-то в другом месте, а не напротив Димы Лазарева, который наливал себе одну стопку водки за другой, не кричал «горько» и буравил взглядом налитых кровью, почерневших от расширенных зрачков глаз молодожёнов, сидевших во главе стола. Его пассия ― Лиза Бакланова ― несостоявшийся подарок покойного Дружинина, милая, в общем-то, девочка, была смущена и подавлена. Ярко накрашенная, она вяло ковыряла вилкой салат, изредка поглядывая то на любовника, то на новобрачных. Она явно чувствовала себя не в своей тарелке, как и то и дело бросающая на неё любопытный взгляд Алиса ― бывшая жена Димы и мачеха Лии, родная мать которой умерла, когда дочери было два года. Лия Лазарева ― теперь уже Ильинская. Атмосфера за столом была нездоровой, а витавшую в воздухе ненависть напополам с напряжением, можно было потрогать руками. Вадим не помнил, что именно тогда сказал Лазарев: вся словесная перепалка слилась в нескончаемый поток ругани с такими обвинениями, что и суд в Гааге согласился бы на поединок. И Вадим, и Дима были в шаге от того, чтобы перерезать друг другу глотки или хотя бы отправить соперника в реанимацию. Разняла их тогда, вернее, успокоила, Маргарита Громова. Вадим устало прикрыл глаза, чувствуя, как лёгкие сводит мучительным желанием курить. Громова всегда оказывалась рядом, когда нужна была помощь, и свадьба не стала исключением. ― Сели! ― Маргарита взмахнула рукой и ударила по столу. Тарелки подпрыгнули, а её ладонь, описав молниеносную дугу, наткнулась на некстати подвернувшийся бокал. Раздался хруст стекла, который и вывел Вадима из кроваво-красного тумана ярости, когда он уже заносил кулак для удара, а Дима шипел ругательства и тоже готовился к атаке. ― Быстро ладони на стол! Если только попробуете оторвать их от столешницы, я разобью бутылку шампанского об ваши дурные головы. ― Голос Маргариты звучал резко и властно, казалось, перед ними стоит не красивая женщина и молодая мать, а богиня Афина. Ей невозможно было не подчиниться. Вадим, присмирев, отпустил Диму. Каждый тяжело опустился на своё место, положив, как и велела Маргарита, ладони на стол. Остальные гости переводили испуганные взгляды с притихших противников на Громову, которая, видимо, оценив ситуацию как более-менее приемлемую, взяла со стола полотенце и обернула кровоточащую руку. ― А теперь слушайте меня. ― Маргарита медленно обошла стол и, встав за спиной Лии, положила здоровую руку на плечо молодой жены Вадима, которая казалась такой же бледной, как и её свадебная фата. С самого начала потасовки Лия не проронила ни слова. Даже не заплакала. Только дрожала в своём открытом белоснежном платье. ― Посмотрите на себя. Вы оба кричите, что любите Лию, но каждый из вас любит только себя. Почтенный отец, ― Громова кивнула в сторону Димы, ― лелеет своё потраченное на единственную дочь время, а дорогой супруг, ― её взглядом можно было плавить металл, ― играет свой театр одного актёра, в котором вечное лето и нескончаемый преферанс. Ни одному из вас нет до неё дела. Слова Громовой всплыли в истерзанном в клочья сознании так, как будто она стояла рядом и говорила их вновь ― чётко и яростно. Вадим даже оглянулся. На миг в его душе вспыхнула надежда, что Маргарита действительно здесь, но его окружали только гладкоствольные белые берёзы с почти чёрными в ночи кронами. Она была права. Тогда Вадим стремился доказать себе, Лазареву и всему свету ― он достоин того, что дала ему судьба: молодой красивой жены, подарившей ему вторую молодость, уверенность в себе, а затем и сына. Что же теперь будет с Серёжей? Эта мысль пронзила воспалённый мозг, словно раскалённая на адском огне игла. Лёгкие вновь свело. Дрожащими руками Вадим вытащил из кармана брюк пачку «Western». Спички зажигались мгновенно, но падали из ослабевших пальцев. Наконец Вадим сумел прикурить и с наслаждением, какое только было возможно, впустил в себя терпкий дым дешёвых сигарет. Дорогие курить он так и не смог. Выдыхая на грани всхлипов сигаретный дым в черноту ночи, Вадим думал, что же делать дальше. Наверняка Лия захочет уйти. И заберёт с собой сына. Мысль о том, что он расстанется с Серёжей, который совсем недавно начал более-менее осознавать происходящее, прошлась по душе, словно острая коса смерти. Да, поначалу было тяжело. Бессонные ночи, тёмные круги под карими глазами Лии, советы Алисы ― всё это слилось в тягучую смолу, длившуюся больше полугода, хотя Серёжа был, на удивление, спокойным ребёнком. И красивым. У него были карие глаза и удивительно насыщенные тёмно-рыжие курчавые волосы ― такие, как у самого Вадима в далёкой молодости. Серёжа смеялся, Лия собрала себя, Дима баловал внука и восхищался, а Вадим молча благодарил Бога. Судьбу? Громову? Или всё же стоило признать, что если бы не упорство Лии, сидели бы они оба каждый у своего разбитого корыта, и море перед ними было бы не синее, а маслянисто-чёрное. И вот теперь Лия поступила с ним так, как он едва не поступил с ней. Но если у него смелости хватило только на то, чтобы стыдливо попялиться на аппетитные формы юной Лизы, то Лия пошла дальше и просто-напросто отдалась более молодому и успешному мужчине. «А ты чего хотел, старый козёл, так тебе и надо». Эти слова шептал ветер, перекидывая звуки на листьях деревьев. Вадим понимал, отлично понимал, что их с Лией отношения не могли закончиться пресловутым «долго и счастливо». Он был старше неё на тридцать шесть лет ― бездонная пропасть больше поколения, болен боррелиозом, который, хоть и был вылечен благодаря Лие, но всё равно сидел где-то глубоко в крови и костях и ждал своего часа. Грудь опять сдавило, вышибая воздух, смешанный с едким дымом, из прокуренных лёгких. Кашель застрял где-то в горле, раздирая нутро, а сердце свело спазмом. Стараясь дышать и не отключаться, Вадим схватился рукой за ствол берёзы и снова посмотрел на беседку. В темноте была видна только белая до рези в глазах рубашка Роберта и тёмный силуэт женщины в вечернем платье. Любовники уже закончили, и теперь Роберт, кажется, поправлял рубашку, а его любовница ― копну густых волос. Вадим не мог в точности разглядеть спутницу Роберта, но слово «хорошо», слетевшее с губ Лии, и её уход как будто бы поспать не оставляли шанса на ошибку. От беседки по траве прошелестел смех. Роберт что-то сказал женщине и сам же засмеялся своей шутке. Пару мгновений спустя беседку заволокло густым, словно туман, дымом ― Роберт закурил свой вейп, который Вадим не признавал и не понимал. Приторный запах дошёл и до него, и от удушающих сладких нот, забиравшихся под кожу, хотелось подойти и воткнуть этот мерзкий вейп в самую глотку любимчика Вахруши. Вадим почти перестал дышать, когда простая мысль закралась в его сознание. Он ещё не стар. Не так стар, как думает Лия и хочет думать Роберт. Если прямо сейчас подойти к любовникам и хорошенько приложить молокососа, возомнившего себя Аполлоном, смазливой мордашкой о деревянные перила беседки, то он не успеет дать отпор. Он почти увидел прямо перед собой, как его руки смыкаются на шее Роберта, услышал, как хрустят позвонки, как вскрикивает и кидается прочь Лия. Он бы догнал её, схватил за руки, оставив на бледной коже нежных рук кровоподтёки… Обоих в омут… и конец. Вадим судорожно вздохнул и вырвал себя из плена кошмарных грёз. Он не станет причинять Лие боль, не сможет коснуться её даже пальцем, чтобы навредить. Лучше уж он сам отправится туда, откуда не возвращаются, отпустит Лию с миром, дав ей свободу от старого мужа. Всё равно меньше чем через десять лет он станет обузой для жены, которой не будет ещё и сорока. Она заслуживает чего-то лучшего и большего, чем больной муж, который не может дать ей ничего, кроме страданий. Он ещё мог всё исправить. В гараже Вахруши полно всякой всячины и инструментов, а значит, и прочная верёвка найдётся. Останется только найти крюк покрепче или ветку в лесу, спрыгнуть с резного табурета из красного дерева, да и дело с концом. Вадим представил себя висящим на древесном суку. Почти увидел, как судорожно звонит в скорую и полицию Варфоломей, как причитают и падают в обморок гости, как бледнеет Лия и отталкивает руки ночного любовника. Бросается к уже холодному, покрытому ночной росой Вадиму, пытается приподнять его, как будто ещё есть надежда… А потом падает на тёмно-зелёную землю и тихо рыдает. Он балансировал на тонкой грани, чувствовал, что вот-вот сорвётся вниз. Сладкий дым растворился в воздухе, а любовники уже успели покинуть беседку. Что-то должно было остаться на месте преступления, и Вадим, повинуясь внезапно нахлынувшему потоку безысходности, медленно побрёл в сторону беседки. Его шатало, каждый шаг давался так тяжело, как будто его ноги сковали пудовыми кандалами, а черти намеревались сбросить его в чёрные воды Ладоги. Черти, его собственные демоны, усмирённые было Лией, но пробуждённые увиденным и услышанным, тем, что родилось в подкошенном страхом и неуверенностью мозгу. Запах дыма от вейпа до сих пор витал в беседке, а несколько длинных тёмных волосков застряло между сучками на плохо отполированном дереве. Вадим подцепил внезапно дрогнувшими пальцами волосы, чувствуя кожей подушечек грубую твёрдость лака для укладки. И когда только Лия успела уложить волосы, мелькнула у него мгновенная мысль, которая тут же пропала среди смазанного водоворота: к сладкому запаху вейпа примешивался отчётливый солоноватый аромат страсти. Ревность напополам с ненавистью и примесью отчаяния захлестнула Вадима, словно озеро вышло из берегов, затопляя чёрной водой всё вокруг, утягивая на дно бешеным круговоротом, откуда нет возврата. Хотелось побежать в дом и набить кому-нибудь морду, желательно Роберту, стерев с его лица самодовольную ухмылку молодого победителя. Вадим чувствовал, что проиграл. Семью, Лию, собственную жизнь. Всего остального он лишился уже давно. «Тайга» отняла у него здоровье, ректор ― работу, брат ― первую любовь, которая уже лет десять покоилась в могиле; Дружинин едва не лишил его жены, а теперь Роберт отнял у него и Лию. А Лия уже заберёт Серёжу. ― Сам во всём виноват, ― прошептал Вадим, разжимая пальцы и позволяя мёртвым волосам упасть на некрашеный пол. ― Теперь не осталось ничего. Даже жить назло уже не имеет смысла. Никому дела нет. И мне самому в первую очередь. Утихшая было боль, поселившаяся между рёбер, вновь прошлась по груди острым лезвием кинжала. Врачи говорили, что это межрёберная невралгия, но Вадим чувствовал, что ещё немного, ещё капля, случайный вздох или взгляд таких родных карих глаз, и у него случится инфаркт. Сердечная мышца отомрёт, а до города ехать долго. Его не успеют спасти, даже если Вахруша воспользуется своим положением чиновника. Только гроб закажут получше, и будет он лежать в тёмной земле так же, как и Дружинин, а Лия пополнит ряды молодых вдов с маленькими детьми на руках. Семья не оставит её, Вадим был в этом уверен, а Алиса наконец-то сможет с удовольствием сказать, что она же говорила, и толку-то от Ильинского живого не больше было, чем от мёртвого, а ведь Лию же предупреждали… ― Вот умру я сейчас, ― прошептал, с горечью усмехнувшись, Вадим, ― и стану мёртвым. А лучше пойду к себе в комнату и уже там буду лежать немым укором. Проснётся Лия, захочет сказать, где была, и извиниться, а некому. Душу заполняло, словно пузырьки от шампанского, какое-то бесшабашное, безудержное веселье, балансировавшее на грани психоза и срыва в пучину боли и гнева. О собственной смерти было думать… приятно, так же, как и представлять перекошенное лицо Лии. Её влажные карие глаза и нежные руки, пытающиеся сделать ему массаж сердца, казались самым сладким и недоступным, что может только существовать на грешной земле. И пусть ей станет совестно от того, что этой ночью она была с Робертом… Права была Громова: он всего лишь играет театр одного актёра. А Лию стоило отпустить, просто отпустить с миром. Последний удар кисти, как говорил Остап Бендер, произошёл, и чёрные воды Ладоги повергли Вадима в пучину абсолютного отчаяния. Отсроченная карма нашла своего должника.***
К себе в комнату Вадим вернулся дряхлым разбитым стариком. Все в доме уже улеглись спать, и когда он шёл по пустым коридорам, поднимался по широкой винтовой лестнице наверх, его одолевал страх. Что он найдёт в спальне? Лию со следами страстных поцелуев на шее или же Роберт был аккуратен? Возможно, скоро у него будет новый ребёнок, который окажется и не его вовсе. Сотни осколков мелькали перед внутренним взором Вадима, пока он шёл по коридору к темневшей на фоне светлых панелей двери спальни. Одно движение, поворот ручки, сопровождавшийся тихим щелчком, и дверь открылась. С замиранием сердца Вадим шагнул за порог. Лия спала и, видно, уже давно: её густые каштановые волосы разметались, а горячее тело при одном только взгляде на него рождало тысячи дурманящих чувств и эмоций. Её алые губы приоткрылись, а изо рта вырывался тонкий свист, граничивший с храпом. Лия лежала на спине, раскинув руки, и занимала почти всю кровать. Чтобы лечь, Вадиму надо было прикоснуться к ней, прошептать, наклонившись к самому уху с маленькой платиновой серьгой, попросить подвинуться. Он бы обязательно придавил её отросшие и ни разу не стриженные за семь прошедших лет волосы, за что был бы обруган сквозь сон, но крепкие словечки и возмущение звучали бы из её уст как похвала. Как это было у Ахматовой? От других мне хвала — что зола. От тебя и хула — похвала. За слово, хоть полслова от Лии сейчас Вадим отдал бы всё, что у него было, но вместе с тем мучительно не хотел слышать от неё ничего. Все её слова в итоге окажутся ложью, а если он сейчас прикоснётся к ней, она, несомненно, назовёт его чужим именем, ведь сон срывает все покровы, в нём лгать невозможно. Вадим не стал прикасаться к Лие, а просто лёг рядом. Осторожно, стараясь не задеть её, как был в одежде. Туфли он снял ещё на входе, но раздеваться дальше у него не было ни малейшего желания. Если он коснётся Лии сейчас, то потеряет всё то немногое, что у него осталось, хотя… а действительно ли у него что-то было такое, с чем жалко расстаться? От тела Лии исходил жар, который пропитывал и обволакивал, заставлял подвинуться ближе. После близости с Вадимом Лия сразу же засыпала, и он был уверен, что и с Робертом это работало так же. Поражало, что она так быстро уснула, он ведь всё же ходил по берегу, то кидаясь к воде, то отбегая в лес, не так долго. Вадим поймал себя на мысли, что он всё ещё пытается найти оправдание, лазейку, но боги Кадата, как говорила когда-то Лия, были жестоки к нему не меньше, чем к ней. Действительно, что богам людей, их жестокость слепа. И он познал её сполна. И какой смысл бороться, если всё происходящее оказалось игрой? Вадим хотел верить, как Фокс Малдер, что отношение Лии к нему было настоящим. Ведь настоящее длилось столько лет. Семь. У героя в фэнтези-сериале, который Лия уговорила его посмотреть, невезение длилось семь лет. У Вадима же длилась столько удача. И теперь она себя исчерпала. Лия всхрапнула особенно громко, и Вадим по привычке, на миг забывшись, легонько толкнул её в бок, как делал это всякий раз в таких н. Кончики его пальцев коснулись стройного плотного тела, огонь которого мгновенно перекинулся и на Вадима. Дыхание сорвалось, а сердце забилось так, как не бились в сети ястребы. Лия пробормотала во сне что-то неразборчивое и, не пробуждаясь, повернулась на бок спиной к Вадиму. Мягкий лунный свет, проходивший широкими полосами сквозь сетчатый тюль незанавешенного окна, выделял мягкие плавные изгибы тела Лии. Её округлые бёдра и упругие ягодицы обтягивала гладкая ткань шёлковой ночной сорочки, а кружево стыдливо прикрывало полную грудь с крупными тёмными сосками, которые сейчас призывно натягивали тонкую ткань. Желание прикоснуться к жене, пощупать её напоследок, оказалось выше Вадима, его разбитого сердца и разодранной в клочья души. Он придвинулся ближе и обнял Лию со спины, по-хозяйски взяв в ладонь её потяжелевшую после рождения Серёжи грудь. Лия пошевелилась и подалась назад, прижимаясь горячими бёдрами к паху Вадима. Желание рвало его тело и душу, как дикий зверь. Часть сознания твердила ему перевернуть Лию на живот и взять её здесь и сейчас, быстро и жёстко, без ласк и нежности, а другая половина заливалась слезами от того, что это всё уже не для него. Нужно уступать дорогу молодым и сильным. ― Не сдавайся, ― вдруг шепнул на ухо голос. Бесплотный голос, так похожий на голос Маргариты Громовой. ― Прости, Сирин, ― тихо произнёс Вадим, не сдерживаясь и зарываясь лицом в волосы Лии. ― Поздно. ― Сирин? ― вдруг сонно пробормотала Лия. Вадим едва сдержался, чтобы не вздрогнуть. Даже её сон он не смог сберечь. ― Маргарита Алексеевна, что ли, приехала? ― Она завозилась и придвинулась к нему. Близость Лии сводила с ума, заставляя ткань брюк чуть ли не трескаться. ― Нет. ― Слова давались тяжело, а пучина отчаяния тянула вниз. Пустота заполняла собой всё вокруг, заглушая лунный свет. Лишь голос Лии вёл за собой, не позволяя пасть. ― Ещё очень рано, ― он не мог ссориться сейчас, ― спи. ― Завтра утром пойдёшь на озеро, не забудь меня разбудить, я с тобой пойду. ― И Лия снова погрузилась в сон, притянув к себе за руку Вадима. Как она могла вести себя так непринуждённо и спокойно, словно ничего не случилось, Вадим не понимал. Оставалось только ждать утра. Как преступник, который с первой зарёй взойдёт на эшафот, Вадим Ильинский ждал этого утра.
