Sweet hate

Mich führst du nicht in Dein Feuer, Mich führst du nicht hinters Licht. Ich lass dich nie hinters Steuer. Nein, mich verbrennest du nicht! Ты не заведешь меня в свой огонь, Ты не уведешь меня от света. Я не пущу тебя за штурвал. Нет, меня ты не сожжешь! Oomph — Dein Feuer

      Элизабет Рэнс — мать Джулиана — родилась в Лондоне. Она была хорошей переводчицей и часто участвовала в качестве сопровождающего на деловых переговорах. Именно на одной из таких встреч она почти с первого взгляда влюбилась в Геро Линденберга. Как ни странно, тот вскоре и сам почувствовал, что именно с этой женщиной он мечтал бы разделить всю свою жизнь. Родители Джулиана преданно и сильно любили друг друга, а после свадьбы Элизабет легко оставила прежнюю жизнь и переехала в Германию.       Детство Джула прошло спокойно — пусть отец вечно был им недоволен, считая, что Линденберг-младший обязан быть лучше всех во всем и стремиться исключительно к успеху, тогда как Элизабет не давила на сына и любила его только за то, что он — её сын.       Когда Линденбергу было двенадцать, его мать погибла в дорожной аварии. Потеря самого родного и близкого человека что-то изменила в Джулиане — на какой-то момент он возненавидел всех женщин, потому как видел, к чему может привести их потеря: его отец, прежде такой дотошный и стремящийся к идеалу, от отчаянья медленно опускался на самое дно и спивался.       Семейная драма все равно не помешала Линденбергу хорошо учиться и дальше заниматься легкой атлетикой — когда-то именно Элизабет уговорила его начать бегать, чтобы вечно подвижный сын мог таким образом выплескивать свою неиссякаемую энергию. Упорство и успехи Джулиана сыграли решающую роль и во многом определили его будущее. После окончания школы он к большому удовольствию отца получил стипендию в одном престижном лондонском университете. Линденбергу хотелось снова увидеть родной город своей матери, в котором он бывал всего пару раз с нею в далеком детстве. К тому же английский немец знал как свой второй родной, потому как Элизабет чаще всего любила говорить с сыном именно на нем.       Джулиан был довольно амбициозен и честолюбив. И пусть Линденберг никогда не был душой компании, но всегда умудрялся оставаться приятным и интересным собеседником. Ориентации своей в школьные годы он совершенно не стеснялся, из-за чего часто встречался с непониманием социума и стычками. Дать отпор Джулиан мог всегда — не так важно, словесная была перепалка или драка. Одно только он терпел с большим трудом: презрение отца, который явно стыдился ненормальных пристрастий единственного сына. Переезд подальше от Геро был для Джулиана вынужденной необходимостью, гарантировавшей спокойствие обоим Линденбергам.       Уже в Лондоне немец старался не афишировать собственных сексуальных предпочтений, потому как не хотел повторения того, с чем однажды столкнулся еще в своей родной стране. Пусть Паркер и любил шутить над тем, что у Джулиана нет сердца и запала быть с кем-то больше пары раз, парень просто никогда ему не рассказывал о том, чем однажды для него такие отношения обернулись.       В старших классах Линденберг встречался со своим одноклассником целых полгода, пока того не подкараулили враги Джулиана и не избили почти до полусмерти. Уже в травматологии, разглядывая обезображенное синяками и ссадинами лицо Вила, немец поклялся отомстить обидчикам (что все-таки успел сделать) и никогда больше ни к кому не привязываться так сильно (к чему после и стал стремиться). После переезда Джулиан оборвал с бывшим все контакты. Лозунг «секс и ничего больше» стал для него главным в жизни.       Хотя самостоятельная жизнь в Лондоне без вечных нотаций отца была прекрасна, Линденберг не смог долго жить в общежитии, потому как слишком ценил личное пространство и возможность иметь хотя бы отдельный душ, доступный двадцать четыре часа в сутки после любой тусовки или секса. Но жить с парнем, который периодами вел себя как настоящий гомофоб — хотя Джулиан просто подозревал то, что Артур цеплялся к нему в любом случае, даже если бы и встречался он исключительно с девушками — было явно не лучшим решением в жизни. Но вечные словесные баталии делали повседневную жизнь веселее, к тому же за то время, что они жили вместе, Джулиан привык к своему соседу.       Пусть Паркер и был идиотом, которому не хватало чувства такта и хороших манер, человеком он все равно оставался хорошим, несмотря на все недостатки. Уже по пути в душ Джулиан заметил, что проспал довольно долго, потому Артур в какой-то степени даже оказал ему милость, разбудив перед своим уходом.       На душ ушло чуть больше времени, чем обычно, потому как парень вымыл голову, а потом долго стоял под прохладными струями воды и думал о предстоящей неделе. Густые светло-пшеничные волосы до плеч, пусть и не платиновые, как у его отца, были маленькой гордостью Линденберга. Артуру явно было не понять его чувств по отношению к волосам, ведь у парня были выбриты виски и на оставшийся «хохолок» (над которым Джулиан всячески глумился и называл так исключительно из-за мести за то, что Паркер вечно обзывал его прическу девчачьей) тот ежедневно изводил тонны средств для укладки.       После душа волосы темными прядями липли к плечам Джулиана, пока он тщательно не вытер их полотенцем в самом конце, уже только потом переодеваясь в домашние спортивные штаны и светло-зеленую майку. Убрав полотенце на змеевик сушиться, он отправился на кухню, пальцами расчесывая влажные пряди.       С отцом Линденберг не общался уже пару месяцев. Из университетской сборной по легкой атлетике год назад его исключили из-за травмы, а обычной стипендии теперь катастрофически не хватало, потому как жить в квартире по собственной прихоти оказалось довольно дорогим удовольствием. В последний год забрасывать учебу было как минимум глупо, потому Джулиан немного подрабатывал, занимаясь чаще всего переводами с английского на немецкий и наоборот. Для него это было довольно легко, к тому же платили щедро. Линденберг отличался одним качеством, делающим из него прекрасного работника — ответственностью. А еще он никогда не мешал личное со своей жизнью, предпочитая сначала заниматься учебой и работой, а уже потом уже всем остальным.       Говорить Артуру о собственных проблемах не хотелось. Тот и так уже явно начинал догадываться о том, что у соседа какие-то сложности в жизни, но не спрашивал, в чем дело. Может это было и к лучшему, потому как Джулиан в последнюю очередь хотел посвящать того во все это. Паркер и так занимал слишком большую часть его жизни, пусть и вряд ли осознавал это. С годами даже раздражение к нему стало настолько правильным и привычным, что вечных подколов и идиотских шуточек бы явно не хватало.       К тому же никто не варил кофе по утрам так здорово, как делал это Артур. Да и еду он готовил всегда просто божественно, пусть Джулиан даже под риском неминуемой гибели не похвалил бы соседа за это. Даже бывшая Паркера так не умела: Грейс была солидарна с Линденбергом хотя бы в том, что Артур явно был рожден для того, чтобы готовить другим.       Перехватив с кухни пару бутербродов с чаем, Линденберг отправился в любимое кресло, которое принадлежало ему по праву — если Паркер иногда все-таки находил наглости осквернять чужой диван своей самоуверенной тушей, то кресло оставалось неприкосновенным. Пусть меньше всего хотелось вникать в плохо написанный текст на немецком, Джулиан максимально сосредоточился на работе, не реагируя даже на приход соседа, который был явно в приподнятом настроении. Артур что-то счастливо насвистывал себе под нос, когда проходил в свою комнату.       Правда потом он вдруг взъерошил волосы немца, подкравшись сзади к креслу. Тот лишь закатил глаза, перехватывая наглую лапищу и довольно болезненно сжимая в районе запястья, прежде чем повернуться к Паркеру, смерив его убийственным взглядом («истинно арийских» как любил шутить Артур) голубых глаз.       — Тебе жить надоело, scheisskerl*?       — Боже, ну хватит косить под фюрера, Линденберг. Я к тебе с самыми чистыми помыслами!       Джулиан посмотрел на руку соседа и едва заметно ее потряс, прежде чем оттолкнуть от себя. Артур в этот момент улыбался до безобразия счастливо. Это наводило на мысли о его сумасшествии или какой-то идиотской идеи-фикс. Оба варианта немца одинаково напрягали.       — Грабли у тебя все равно грязные. Сходил бы лучше помылся, а то от тебя несет потом после тренировки.       Парень все-таки обошел кресло и уперся руками в подлокотники. Чтобы еще больше испортить настроение Джулиану и окончательно завладеть его вниманием, Паркер захлопнул его ноутбук. Казалось, немец был так поражен, что даже не двинул парню за это по лицу, хотя руки у него уже явно чесались.       — На прошлой неделе тебе тетради приносил парень. Смуглый такой. Он по девочкам или как?       Линденберг закусил губу, глядя на соседа немного задумчиво. Потом скрестил руки на груди и вдруг засмеялся.       — Мм, кто-то положил взгляд на Хуана… Совсем отчаялся, видимо, раз на такую экзотику потянуло, — Джулиан откинулся на спинку кресла, самодовольно наблюдая за тем, как Артур в этот момент хмурится, явно сдерживаясь от того, чтобы не ляпнуть что-нибудь в ответ. — Ты же сам его видел, мог бы догадаться, что он вряд ли подозревает о том, что гей.       Последнее слово немец выделил особой интонацией, сделав рукой в воздухе движение и пародирующее радугу.       — Но, если ты очень постараешься, я думаю, что у тебя все получится.       Паркер уже не контролировал себя, вцепившись в плечи немца. Теперь уже Линденберг усмехался так ядовито, что хорошее настроение у Артура явно опустилось ниже минусовой отметки.       — Я буду держать за тебя кулачки и надеяться, что тебе все же удастся хотя бы кому-то присунуть в этой жизни, Паркер. Но Хуан явно будет последним в списке твоих возможных жертв.       Артур вдруг взял себя в руки и с такой же усмешкой вдруг сказал:       — Хочешь поспорить на это?