Sweet hate

Kann ich, kann ich nicht auch ganz, nicht ganz oben rauf? Ich glaub, ich glaub ich geb auf je länger, länger ich lauf. Ich würde, würde so gern, wie kann, wie kann ich es lernen? Will mir, will mir bitte, bitte jemand das mal erklären... Разве я не могу, разве не могу подняться на самый верх? По-моему, по-моему, чем дольше я бегу, тем скорей сдаюсь. Я бы так хотел, так хотел, но как, как этому научиться? Пожалуйста, пожалуйста, кто-нибудь, объясните мне... Oomph! — Ernten Was Wir Säen

      В Бонне Джулиан сразу почувствовал себя как дома. Вокруг доносилась родная речь, и даже поток незнакомых людей в автобусе казался не таким враждебным. Если в Лондоне парень чувствовал себя комфортно, то душой он все равно стремился в место, где родился и провел счастливо детство и юность. Джулиан знал, что скоро закончит учебу, но не вернется в Германию. Разберется со всеми проблемами с Артуром и просто останется рядом с ним.       Линденберг всегда таскал толстую связку ключей, где гремели две пары — от съёмной с Артуром и от его с отцом, потому как думал, что однажды наберется сил вернуться домой. И впервые за долгое время старые ключи оказались полезными. Джулиан сомневался, что за годы его отсутствия Линденберг-старший сменил замки в квартире, но звонить и предупреждать о приезде он также не посчитал нужным, решив сделать сюрприз.       На лестничном пролете Джулиан встретился с соседкой, которая даже не сразу поняла, кто перед ней, но потом счастливо запричитала, что парень просто вылитый отец. От её заверений на душе стало немного теплее. Довольно улыбаясь и ссылаясь на усталость, Джулиан не стал болтать с женщиной слишком долго и вскоре скрылся за дверью, прижимаясь к ней спиной и настороженно замирая. В прихожей было немного пыльно, но почти ничего не изменилось: все та же вешалка для одежды и древняя тумбочка, все те же серые обои, от которых на душе становилось гадко.       Дома Геро не было. Немец покосился немного напряженно на часы, понимая, что в воскресенье отец явно не мог быть на работе. Теперь вся эта идея с поездкой начинала казаться патовой. С отцом они не разговаривали уже много лет. Посылали друг другу открытки в праздники и редкие сухие сообщения на пару строк по электронной почте: Джулиан взял за правило писать отцу раз в месяц, тот иногда даже отвечал ему. Смерть матери еще больше отдалила их друг от друга, и Джулиан часто думал о том, что они с отцом стали чужими людьми.       За все это время Геро Линденберг звонил ему сам лишь раз, когда Джулиан лежал в больнице. Сказал, что теперь вряд ли сможет гордиться сыном. Потеря стипендии немцу не грозила полностью, ведь он все еще продолжал учиться на положительные оценки, но это замечание отца пошатнуло и без того хрупкую после травмы веру в собственные силы. Линденберг долго молчал в трубку, стараясь справиться с подступающими к глазам слезами. Приехавший с вещами Артур тогда долго пытался ободрить соседа, справившись с первым ступором и списав разбитое состояние немца на его шок от пережитого. Джулиан до сих пор помнил, как вцепился в толстовку Паркера, словно утопающий, а тот впервые обнял его, осторожно поглаживал по напряженной спине, что-то говорил про то, что ему все равно не стать новым Джесси Оуэнсем, а в мире есть много других радостей и интересных занятий кроме бега — любимая учеба, вкусный кофе от Артура, стремные парни из клубов на одну ночь. Линденберг тогда истерически засмеялся от всех этих глобальных перечислений, уткнувшись носом в теплую ямку чужой ключицы. Возможно тогда к нему и пришло осознание того, что Паркер стал для него не только надоедливым соседом и заклятым врагом, но и близким другом.       В душе Линденберг прекрасно понимал, что однажды наступит момент, когда придется пожалеть о собственной беззаботности, о своем правиле находить любовника только на одну ночь. Каждый нуждается в том, чтобы любить или хотя бы быть любимым, пусть и редко это осознает. И теперь парень снова думал о том, сможет ли Артур принять его, захочет ли стать кем-то гораздо ближе, чем изводящие друг друга соседи.       В своей комнате Джулиан открыл окно, долго рассматривая полупустые полки на шкафу. Семейная фотография, где он обнимал родителей и счастливо улыбался в объектив, была не покрыта толстым слоем пыли в отличие от корешков книг. Это хотя бы немного радовало. Кровать казалась меньше и теперь немного скрипела, когда парень на нее сел. Знакомая и родная прежде обстановка казалась теперь абсолютно чужой, не вызывая ожидаемой ностальгии.       Линденберг отнес свою сумку в спальню и отправился на кухню. Изучая скромный резерв холодильника и шкафчиков, он решил приготовить что-нибудь на ужин: Джулиан не хотел есть, перекусив еще в дороге, но все равно бы составил компанию отцу. Вряд ли можно было бы добиться такой мелочью лояльного отношения к себе, но парень все равно надеялся хотя бы на банальные вопросы вместо напряженного молчания.       Пока Линденберг размышлял над ужином, в тишине стало отчетливо слышно, как в замке поворачивается ключ. Детское непоседливое нетерпение в парне боролось со страхом взрослого встретить того, кто принес столько боли своими словами, но при всем этом был самым главным авторитетом и близким человеком.       — Здравствуй, отец, — Джулиан все-таки решился и вышел к нему навстречу, ожидая абсолютно любой реакции.       Геро почти не изменился. Лишь морщины на лице залегли гораздо глубже, а волосы стали еще серебристей от появившейся седины.       — Джулиан? — Линденберг протянул сыну руку — неохотно и будто бы все еще не веря в то, что тот приехал. Парень же не удержался: не только ответил на рукопожатие, но и обнял отца за плечи, прижался щекой к шершавой ткани его пиджака, чувствуя знакомый запах парфюма, который Линденбергу-старшему когда-то дарила еще жена, а потом он уже по привычке брал только его.       — Зачем ты вернулся, Джулиан? — спросил Геро, отстраняя сына от себя. — Тебя отчислили?       — Нет, отец... Со мной все в порядке. Я просто приехал навестить тебя и... маму, — парень закусил губу, но все еще не отпускал руку Линденберга-старшего. — А еще я кажется влюбился, отец. И хотел спросить тебя о том, как понять это.       Признавшись в этом, Джулиан вдруг понял, что у него стало легко на душе. Геро же устало потер переносицу свободной рукой, а потом потянул сына к дивану.       — Ты встретил хорошую девушку? — в голосе Линденберга прозвучала нескрываемая надежда, но потом он заметно скривился, когда сын медленно покачал головой. Отдернув свою руку, мужчина заговорил с заметным отвращением, будто бы выплевывая каждое едкое слово. — Эта грязь, которую ты принимаешь за любовь, не может быть настоящим чувством. Лишь подростковая глупость и распущенность. Если бы Элизабет была бы жива, как бы стыдно ей стало за тебя, Джулиан!       — Если бы моя мать была бы жива, отец, она бы принимала меня таким, какой я есть, — тихо, но с какой-то решительностью ответил Джулиан. Он поднялся и отошёл к окну, чтобы не видеть осуждающего взгляда и найти в себе силы продолжить. — Мне никогда не стать таким, каким бы ты хотел меня видеть. Я такой, какой есть — испорченный и избалованный мальчишка. И я знаю, что по твоему мнению такому вообще бы не стоило появляться на свет. Но если ты не хочешь мной гордиться, постарайся хотя бы понять. Ты смог пережить мамину смерть, я тоже. Но жизнь не стоит на месте, а мы все еще есть друг у друга.       — Ты приехал только для того, чтобы нести подобную чушь и расстраивать меня?       — Нет, я пытаюсь понять себя, а еще хочу, чтобы ты услышал меня, — Джулиан скрестил руки на груди и повернулся к отцу.       Геро сжал ладони на коленях в кулаки и смотрел на сына таким взглядом, будто бы тот лишил его самого дорогого и главного в жизни.       — Давай сходим вместе к маме, папа. Не будем хотя бы сегодня выяснять отношения и ссориться. Я устал с дороги да и ты выглядишь немного подавленным.       — У меня все прекрасно, Джулиан. И было бы так, если бы ты не приехал.       — Прекрасно, отец! — Джулиан всплеснул руками и криво ему улыбнулся. Скулы парня словно бы свело судорогой от такого насильного и совершенно неприятного ему мимического движения. Он почувствовал легкую дрожь в руках, сжимая их в кулаки с такой силой, что даже короткие ногти больно впивались в ладонь. И эта легкая боль отрезвляла. — Я схожу на могилу один. И побуду пару дней дома, если ты не против, что такой ублюдок как я будет дышать с тобой одним воздухом. Если это все, что ты можешь мне сказать, то теперь, пожалуй, я пойду к маме. Знаешь, она даже мертвая понимает меня куда лучше, чем ты когда-нибудь сможешь!       — Никогда не говори так, Джулиан! — Геро и сам вскочил с места, перегородив сыну дорогу. Тот лишь гордо вздернул подбородок.       — Ты хотя бы помнишь, что я твой сын? После смерти мамы у тебя остался я. И ты не можешь меня ненавидеть только за то, что не смог сделать из меня второго идеального Линденберга. Моя жизнь принадлежит только мне. Ты можешь либо принять это без осуждения, либо вычеркнуть меня из нее. Поверь, я уже почти смирился с тем, что тебе на меня плевать.       Геро сжал губы в тонкую полоску, отшатнулся от Джулиана как от чумного, когда тот прошел мимо. Парень же спешно схватил с вешалки куртку. До кладбища он шел через весь город чуть больше часа, пряча мерзнущие руки в карманах и жалея, что забыл телефон в своей комнате. Под конец пути у Линденберга заболела нога так сильно, что он даже остановился в парке, до крови закусывая щеку. Ему до безумия хотелось позвонить Артуру: невольно вспоминались объятья соседа — крепкие, теплые, ободряющие. Паркер наверняка все понял, но Джулиану не хотелось портить хотя бы то, что он имел сейчас.       Он не хотел налажать снова.       Джулиан нисколько не удивился свежим цветам на могиле матери. По крайней мере, он понял, куда сегодня ходил отец. Линденберг нашел в себе силы улыбнуться табличке с родным до боли именем, провел пальцами по ненавистной дате и молчаливо постоял рядом какое-то время.       Это молчание для него было в сотни раз уютнее разговора с отцом. К тому же Джулиан вдруг на какой-то момент даже представил, что однажды сможет вернуться сюда не один. От этого стало легче, но не настолько, чтобы решиться потом снова попробовать построить диалог с отцом.       Возвращаясь в полупустом автобусе домой, Джулиан решил взять билеты обратно в Лондон на утро вторника. Ему оставалось чуть больше суток в родном городе: две ночи с нелюдимым отцом и почти целый день в полном распоряжении.       Он чувствовал, что все это к лучшему. Но никогда время не казалось Джулиану настолько медленным.