Ever since we met

      — Девушки обычно жалуются на то, что похудеть не могут, а ты все никак вес обратно не доберешь, — бурчит Ваня себе под нос. Саша на его кровати сидит, ноги поджав, думает — все ему кажется. Ерунду говорит. Ей кажется, у нее щеки круглее, чем были до того, как она худеть начала, не хватает еще в какое-нибудь платье с бахромой обрядиться, такие, говорят, каждый килограмм подчеркивают. Нет, вместо платья с бахромой у нее уже почти готовое алое, которое Ваня заканчивает прямо сейчас, после последней примерки — а завтра выпускной. Тетя Лена обещала, что они на всю официальную часть останутся, и она бы наверняка не нашла в себе силы ей отказать, даже если бы очень хотела. Зачем? Где-то внутри копошится мыслишка почти противная: это должны быть ее родители, не люди, которые ничем ей не обязаны и просто приняли ее в свой дом когда-то. Но ее родители даже не позвонили — прислали сообщение несколько дней назад, поздравляя с окончанием школы, и, по словам тети Лены, перевели на их счет сумму большую, чем обычно: на подарок, мол. В глубине души даже не обида ворочается, так, обидка мелкая — она ее запихивает поглубже, как уже привыкла, и ерзает, устраиваясь поудобнее.       — Во-первых, тебе кажется, — заявляет она, — во-вторых, ты предвзят, потому что никак не можешь простить себя за то, что не обратил тогда внимания. Хватит уже, Вань. Отпусти ситуацию и расслабься.       — А в-третьих?       Она невольно смеется — подловил он ее — и, бросив попытки удобнее усесться, встает с его кровати и подходит к нему со спины. Финальные стежки кажутся ей чем-то еще более волшебным, чем ее магия.       — А в-третьих, — повторяет она за ним, тянет неспешно, будто издеваясь над ним, — тебе бы сейчас не отвлекаться на причины моего недостаточно большого, по твоему мнению, веса, а сосредоточиться на шитье, потому что там теть Лена шарлотку печет. Ты же хочешь чай с шарлоткой?       — А ты же хочешь, чтобы платье было красивым? — в тон ей отзывается Ваня. Она хмурится: что за вопросы у него? Как будто у него оно будет иным. Как будто он может сделать иначе. Дети верят в сказки, она верит в него, без вариантов. — Если да, тогда я буду бухтеть, сколько захочу.       — Значит, не будешь больше, — Саша хмыкает смешливо, его шею обвивает руками, сзади обняв, виском к виску ненадолго жмется. — Потому что я буду грустить, если ты будешь на меня бухтеть. Ты же не хочешь, чтобы я грустила?       Она смеется снова, отстраняясь резко, из комнаты почти выбегает — вслед ей летит ванино «зараза ты, Сашка!», но смех и в его голосе слышен, так что она не переживает — и останавливается, лишь забежав в свою комнату и плотно затворив за собой дверь. Щеки запоздало краснеют ответом на собственную смелость. Думается, не будь она в какой-то странной почти эйфории от предвкушения завтрашнего дня, черта с два она бы так сделала. Объятья у них, конечно, постоянно, но впервые она так вторгается в его личное пространство. Ей это самой странно.       В зеркале напротив — она же, растрепанная, раскрасневшаяся, хихикающая. Вроде бы и обычная, а вроде бы и нет. Выпускница. Она это слово на вкус пробует и оно ей нравится. Завтра она сможет себя так назвать, завтра будет выпускницей одиннадцати классов своей школы и сможет подавать документы в университет — как глубокомысленно заметила как-то недавно Тиффани, разбавляя русскую речь своим британским акцентом, никто из них при этом даже не представляет, какой пиздец их ждет в дальнейшем. Тиффани смешная, когда начинает строить из себя самую авторитетную ведьму Москвы, даже если делается это из заботы о младших — младшие не намного от нее в возрасте и в опыте отстали, но некоторым, вроде этой рыжей вредины, и пары недель разницы хватило бы, наверное, чтобы успешно активировать режим мамочки. Ваня, их познакомивший, уже смеялся не раз, мол, у Саши наконец-то подруга не ведьма. Она его переубеждать не спешила — если Тифф не распространяется о себе, значит, ей есть смысл это скрывать. Значит, ей тем более не стоит об этом говорить. Саша в который уж раз перебирает свою косметику, по неизвестно какому кругу решая заново, как собирается завтра накраситься, достает из шкафа коробку с босоножками, снова надумывает не прятать свой ведьминский кулон…       … Ваня расправляет ее юбку, пока она стоит перед зеркалом истуканом. Если бы не лямки на спине, черта с два она смогла бы надеть это платье уже накрашенной, и пришлось бы делать макияж, рискуя запачкаться в последний момент. Наверное, ей стоит быть благодарной еще и за это — она и благодарна, просто мандраж сильнее нее. Что дальше? Попадет ли она в университет? Найдет ли подработку? Справится ли?       — Мам, — орет Ваня в сторону двери, — у Сашки руки уже не трясутся, а ходуном ходят, ты с этим можешь что-то сделать?       — Не издевайся, — бурчит Саша негромко, чувствуя, как щеки обжигает. Не хватало еще самой под цвет платья стать. Его улыбка ответная, когда он ее за подбородок цепляет и голову заставляет поднять, полна тепла и чего-то похожего на поддержку, и она вспоминает, как в прошлом году он так же нервничал, и как она тогда просто пришла к нему в комнату и обняла его, и держала, пока он не успокоился. Но он ее не обнимает, а вместо этого прижимается к ее лбу губами, и от их жара кажется, будто он на ней клеймо ставит. Или это не у него губы горячие, а она из-за нервов не воспринимает реальность нормально? Сейчас знать неоткуда. Может быть, потом, когда это все закончится, и она сможет сесть и все обдумать?       — Вот ты сейчас успокоишься и все будет хорошо, — заявляет он. — А потом поедем вместе на это твое вручение аттестатов.       — Сначала ромашка, — фыркает тетя Лена от дверей. — Я уже думала, когда же. Часа два как заварила.       — Да может быть мне и не понадобилось бы, — бормочет Саша, пытаясь не звучать возмущенно. Не получается. — Теть Лен, я нормально выгляжу? Не глупо?       — Когда это ты глупо выглядела, — Ваня возмущается явно не наигранно, и вопроса в его голосе нет. — Мам, скажи ей!       — Лучше ты иди на кухню и принеси ей ромашкового чаю, — командует тетя Лена в ответ, краешками губ ухмыляясь. Похоже, не в чае дело. Однако Ваня все равно выходит, бурча что-то себе под нос, и Саше кажется, что это так от него избавились удобно. Судя по улыбке теть Лены, не кажется. — Иди-ка сюда, Сашунь.       Каблучки невысокие, ступает Саша на них осторожно не от непривычки, а просто из-за волнения, которое ее всю сейчас будто пронизывает. Коленки, кажется, вот-вот задрожат и ватными станут, во рту пересыхает. Тетя Лена ее ловит за руку, сжимает ее ладонь в своей, тянет на себя, заставляя лбом к ее лбу прижаться, заставляя открыть разум, и ее почти затапливает волной спокойствия и чего-то еще, непонятного. У магии, как-то раз решила для себя Саша, есть вкусы. У эмоций есть вкусы. У всего есть вкусы, которые она чувствует. Магия теть Лены отдает чем-то яблочным, что бы она ни наколдовывала, а от спокойствия, от кого бы оно ни приходило, веет корицей, но еще что-то будто имбирное на границе сознания, и не понять, что это.       — Так-то лучше, — тетя Лена улыбается, целует ее в висок, и выглядит так, будто горда ею. Гордость, приходит из ниоткуда осознание. Гордость имбирной ноткой вписалась в яблочно-коричную сладость и пропитала ее, придавая новый вкус, и эта гордость придает сил. Саше хочется, чтобы ею и правда можно было гордиться. Ей хочется благодарить, но любые слова благодарности кажутся сейчас неправильными и странными, и остается только обнять в ответ эту чудесную женщину, так легко принявшую ее в свою семью почти шесть лет назад.       — Мне так повезло с вами, — говорит она наконец, когда находит в себе силы отстраниться.       — Главный везунчик тут все равно я, — заявляет от дверей Ваня, тут же внимание к себе привлекая, и смеется, подходя и чашку ей протягивая. — Вот приехала Сашка, и у меня жизнь перевернулась вся.       — У него перевернулась, посмотрите-ка на него, — она ухмыляется, чашку у него забирает обеими руками, чтобы не разлить чай случайно. — А у меня что? Это не ты тут узнал, что у тебя будет новая семья, потому что ты ведьма, так что не надо мне тут.       — Ты еще скажи, что ты своей новой семьей недовольна, — Ваня язык показывает, ну совсем ребенок. В жизни мальчика, вспоминается ей давным-давно услышанная шуточка, самые сложные первые сорок лет. Насчет сорока она поручиться не может, но вот этому отдельно взятому мальчику скоро девятнадцать, и периоды взрослости и ответственности у него перемежаются вот такими вот вспышками детства на несколько секунд. Не сказать, чтобы это было плохо, напротив, это даже очаровательно, особенно учитывая, что ничему это не вредит — и она готова ему это простить и спустить на тормозах. И сейчас она качает головой с улыбкой, прежде чем лицо опустить. Главное сейчас — не пролить чай на платье.       — Насколько капризной надо быть, чтобы быть недовольной в такой семье? — вопрос, конечно, риторический. Она ответа и не ждет, да и зачем он ей? — Уже одного тебя достаточно, чтобы быть довольной. Я в раннем детстве очень хотела брата. Желательно старшего, пока не поняла, что уж старшего-то мне точно неоткуда взять. А тут вот он, пожалуйста.       В лице Вани, кажется ей, что-то неуловимо меняется на какую-то долю секунды. Кажется, припечатывает она для самой себя, и не больше. Тетя Лена ее кулон ведьминский поправляет, потянувшись, кивает довольно — вряд ли кто поймет, что он значит, но уже само то, что она носит его открыто, что-то вроде повода для радости. Если ведьма прячется от других, это напрягает. Но ей, да и всему их ковену, нет смысла прятаться и таиться. Пусть таятся те, кому это нужно.       — Ванюш, ты на заднем сидении будешь, с Сашенькой, — заявляет она, кулон отпуская и направляясь к двери. — Через полчаса поедем, собирайся.       На заднем примостившись, Саша его руку находит, сжимает в обеих своих ладонях — уже не уверенность в себе ищет или спокойствие, а просто держится за него. Ваня ее за плечи обнимает ненадолго, целует в висок, будто пытается успокоить. Ее успокаивать уже не нужно, но она тянется в ответ — не физически, а магически. В Ване магия есть тоже, но она спящая где-то далеко в глубине, до нее не дотянуться, и она даже не пытается ни прощупать, ни на вкус попробовать. Давно не пытается. Ей его эмоции гораздо интереснее, и в них она распознает волнение, ту же самую гордость, что в ней самой, позаимствованная, принятая ею с благодарностью в дар, и теплоту. Ей кажется, можно было бы лучше понять его, если бы она могла увидеть и его чувства, но это пусть остается тете Лене, а не ей. Она целительница, как выяснилось не так давно, эмпатия и чтение чужих душ не ее специализация. Она не лезет.       Она не лезет даже в то, что уже попробовала и до чего дотронулась, когда Ваня из машины почти выпрыгивает, спеша ей руку подать. Как принцесса. Вика подбегает, обнимает, радостно визжа, в восторге от нового своего статуса выпускницы, тоже в алом, пусть и не та же ткань, пусть и не тот же фасон, а все же — у нее подвеска на браслете, и улыбка яркая, и…       — Мне Татьяна Александровна, — шепчет ей на ухо Вика, — вычислила благоприятные даты для ритуала. Мы с Никитой выбрали ближайшую, первое полнолуние после Купалы, я уверена, все получится.       С Никитой — вот он, стоит неподалеку, улыбается. Саша тоже улыбается в ответ, фальшиво насквозь, но даже не пытается иначе, все равно ей никто не поверит. С Никитой у нее что-то вроде вооруженного нейтралитета, когда они друг друга поддевают постоянно, но не трогают больше чем позволено. Никита не впервые с ведьмами сталкивается, он с Леной встречался раньше, и для того, кто не от ведьмы рожден и не женат на им подобной, он в этом всем понимает слишком много, знает слишком много. Не ей решать, не ей что-то говорить, не ей рассуждать на эту тему. Никита ей не нравится. Она ему, она знает, тоже. Пусть. Это не тот факт, осознание которого сделало бы ее несчастной.       — Надеюсь, у вас все получится, — шепчет она в ответ. — Я свои даты еще не выбрала. И Дане еще не рассказала.       — Боишься? — Вика проницательна, как всегда, как если бы это было ее специальностью. — Саш, послушай меня. Если он тебя любит, тебе нечего бояться.       — Если он меня любит, — повторяет она с усмешкой кривоватой, отстраняется и улыбается мягче, искреннее. — Давай об этом не сейчас и не сегодня? У нас выпускной, ты разве не хочешь им насладиться?       Вика смотрит так, будто все понимает. Молчит. Саша ей за это благодарна. Благодарна она и теть Лене за то, что держится поодаль, но все же тут, и дяде Андрею за то же самое, и Ване просто за то, что он тоже приехал, хоть и не должен был — они все не должны были, все ничего ей не были должны, и все же вот они тут. В зале шумно и тесновато, всех тянет на улицу, сидеть долго в пропыленных креслах кажется пыткой — Ирина Владимировна обнимает всех, задерживает ее чуть дольше.       — Теперь можешь называть меня тетей Ирой, — тихонько заявляет она, почти требуя. Саша смех сдерживает изо всех сил, позволяя прорваться наружу лишь фырканью.       — Постараюсь, — обещает она, зная, что больше ничего обещать не может. Из-под потолка ярко светят лампы, солнце прорывается в окна, а в прикосновении Ирины Владимировны — тети Иры, надо начинать привыкать — капелька магии с вишневым вкусом. Лимоном где-то на грани сознания остается поддержка. — Спасибо.       Аттестаты, медали, поздравления и музыка — Саша теряет этому всему счет, теряется в этом всем, ей не понять, прошло полчаса или полдня — но солнце на улице еще ярче, когда они, наконец, высыпают наружу, толпа подростков, которые уже к осени назовут себя студентами, провозгласят себя взрослыми, и будут ожидать от других того же самого отношения к ним. Она с Букиными прощается, обещает хотя бы постараться не забывать о телефоне — он у нее в сумочке, которую она не собирается из рук выпускать — и провожает их глазами, прежде чем к автобусу направиться. Домой ее должен привезти Даня, они об этом договаривались, и он обещал что приедет до рассвета, а значит, с ними она не увидится до самого утра, и это самое долгое за последние почти шесть лет расставание со всей их семьей. Конечно, старшие уезжали каждый год на свои гастроли, но оставался Ваня, и значит, не от всех она была вдали. Это почти странно.       — Ну, чего зависла? — Вика ее за руку хватает, тянет за собой, запястье обхватив, к автобусу. — Давай, а то без тебя уедем. Бети уже тусить хочет, сейчас возмущаться начнет, ты уверена, что хочешь быть причиной ее обид? Я бы на твоем месте подумала дважды.       А то и трижды, или даже четырежды, думает Саша, позволяя себя утащить. Тусить наверняка хочет не только Бетина, но и вся их параллель, и даже внутри нее самой пузырьками шампанского предвкушение этого вечера булькает. Шампанское их ждет вечером, после поездки по городу, после прогулки, после отправленных по реке корабликов с самыми заветными и самыми глупыми мечтами на борту — Саша пишет «немного больше магии в жизни» и самой смешно. Ну куда еще больше, чем у нее и так есть? С другой стороны, магия ведь не обязательно та, которая в ее крови — магия может быть и другой. Когда дух захватывает от переполняющего счастья, когда сбываются мечты, когда происходит то, о чем не стоило и мечтать, это разве не магия? Ей кажется, что да. Шампанское в бокале шипит, лопаются пузырьки на языке, музыка гремит в ушах, и один за одним приглашают ее на танец бывшие одноклассники — она соглашается раз за разом, ведь как знать, когда ей доведется потанцевать в следующий раз? В голове после третьего — или четвертого? — бокала изумительная легкость, она вместе со всеми восторженно аплодирует и кричит, когда в темном небе вспыхивают яркими тропическими цветами фейерверки, и долго стоит потом, голову запрокинув, когда они все дружно отпускают вверх светящуюся стаю небесных фонариков. Ей бы желание загадать, вот только какое?       «Чтобы так было всегда», вспоминается ей давным-давно загаданное в день рождения. «Чтобы так было всегда», повторяет она, провожая глазами исчезающую вдали светящуюся точку своего фонарика, так и улетевшего без желания вдаль, посылает эту мысль ему вслед. Небо понемногу сереет, Саша телефон достает, чтобы посмотреть на время, и видит на экране почти десяток пропущенных звонков от Дани. Неужели звонил уже, чтобы узнать, где она? Время почти подходит к тому, когда они договорились встретиться на парковке — она со всеми прощается, бредет медленно, потому что ноги в босоножках устали, и не сразу понимает, что ей не кажется, когда вместо Дани и его авто видит привалившегося к своей машине Ваню. У Вани волосы взъерошенные, и он выглядит невыспавшимся, и улыбается он так светло, как только он может.       — Ну-ка стой, — командует он громко издалека, и она останавливается, даже не спрашивая, зачем. Он рядом оказывается в несколько огромных шагов и подхватывает ее на руки так легко, будто она ничего не весит. — Дурашка ты, Сань. Чего не разуешься, если ноги болят?       — Да с чего ты взял? — пытается она возразить. В его взгляде без единого слова можно прочитать, что ему кажется, что она его за идиота держит. — И чего ты вдруг тут? За кем приехал?       — За тобой, за кем же еще, — он плечами жмет едва заметно и едва ощутимо, аккуратно ее на асфальт опускает и дверь машины перед ней открывает. — Мне твой Даня позвонил, мол, спасай-выручай, совсем забыл про смену на работе, а Сашка ждать будет наверняка. Садись давай и разувайся, а то я тебя когда увидел, решил, что андерсеновская русалочка откуда-то появилась. Домой поедем.       Ей хочется поспорить, что она вовсе и не чувствует себя так, будто по битому стеклу ходит, так что русалочка из нее никакая, но даже спорить сил нет. Ступни ноют, в голове еще не выветрившаяся легкость от шампанского — Саша босоножки стаскивает и отбрасывает назад, а потом просто тянется и обнимает Ваню, еще не успевшего даже завести мотор.       — Спасибо что приехал за мной, — говорит она. На кончике языка клубничным вкусом собственная магия остается, благодарность, которую она ему передает, скользит по границе сознания молочным шоколадом. Его эмоции тоже шоколадные, пусть и другие, что-то в них такое, что она не может понять, с чем бы ей соотнести. Ваня замирает лишь на миг, затем ее за плечи обнимает, притягивая к себе, и целует в макушку.       — Кем бы я был, если бы бросил тебя одну? — даже если он шутит, все равно не смеется, и можно поверить в то, что он серьезен. — Ты очень красивая, Сань. И Даня твой сам виноват в том, что упустил случай увидеть тебя такой и влюбиться еще больше.       Ей не нужно, чтобы Даня влюблялся еще больше, думает Саша. Ей бы самую капельку любви от Вани. Не братской, не ей подобной, а той, о которой песни поют и книги пишут. Будет ли?       Вряд ли.       Но по пути домой она все равно засыпает, кутаясь в его джинсовку, и поверить в то, что это возможно, немножко полегче.