Во имя

Он не помнит, как оказывается дома. Кажется, берет такси, устав метаться по больнице и так и не решившись зайти к ней: даже изрядно хлебнув из наполненной горьким пойлом фляги. Встретившегося ему агента, попытавшегося спросить о том, выполнено ли задание, он шлет во все места, которые приходят ему в голову – та же участь ждет начальство, позвонившее ему на сотовый (хоть им он, по крайней мере, помимо ругательств говорит и то, что детонатор оставлен на базе). Стены очередной временной квартиры давят. Он стоит, глядя на себя, с ног до головы покрытого ее кровью и думает, когда же все пошло по пизде. Он смывает багрянец, методично ополаскивая руки тщательно умывая лицо, а после становится под душ – глупо уставившись на то, как розовая вода медленно уносится в слив. На его теле не осталось ее крови – лишь замотанная свежим бинтом рана на предплечье, но все, что он чувствует, это ярость, металлический запах и вязкий – как будто бы не смытый багрянец на собственных пальцах. Ему не уснуть. Ему нужно время. Нужно пережить еще какие-то часы, прежде чем вновь рвануть в больницу – но ему нечем себя занять, некуда себя деть, некуда от себя деться – а значит, выход только один: руку покорно холодит свежеоткрытая бутылка виски, и он залпом проталкивает треть ее объема себе в глотку, чувствуя, как горло обжигает, на языке оседает привычная горькость, а в груди расползается тепло. Он ходит по квартире, поигрывая бутылкой и оглядываясь по сторонам, словно ища, на чем сфокусировать свое внимание – наконец, он вытаскивает из ящика тумбочки альбом с фотографиями: одна из них падает прямо ему на колени. Это он, Клэр и Шерри – втроем, на вечеринке в честь ее 15-летия, одетые в стиле нуар и радостно улыбающиеся в камеру. Чуть ли не единственный случай, когда они проводили время все вместе… Он приканчивает вторую треть, убирая фотографии и продолжая бездумно перемещаться по комнатам, пинком выместив злость на попавшемся на глаза чемодане. Ярость в груди разрастается – он отмахивается от нее, со всей дури ударяя о шершавую стену кулаком и допивая оставшуюся в бутылке жидкость. "Какой же ты сраный мудак", – выплевывает он собственному покачивающемуся и расплывающемуся отражению и идет к кровати. Бутылка опускается на пол. Он отключается – в его голове мутные образы произошедшего и неясные крики. От них не отмахнуться – они преследуют его. Он ничего не чувствует – лишь собственную причастность к происходящему. Слепящий свет обжигает.

***

Он вываливается из забытья, чувствуя, как кто-то настойчиво трясет его за плечо. – Ада? – понимает он, переворачиваясь на бок и открывая глаза. Голова гудит, во рту сушит. Она протягивает ему стакан воды с не успевшими раствориться остатками таблетки на дне. Он выпивает жидкость, чувствуя проходящую по телу прохладу. – Спасибо, – он привычно целует женщину в губы и восстанавливает в мыслях события минувшего дня. Она чмокает его в ответ, отстраняясь и серьезно заглядывая в глаза. – Херово, – отвечает он на незаданный вопрос. – Как ты?.. Ты же должна быть на выезде?.. Он рад, что она рядом. Ему слишком хреново, чтобы оставаться одному, а Ада всегда умела заставить его забыться. Но она не может рисковать тем, что делает. Не… – Закончила раньше и, услышав о произошедшем, сразу приехала сюда. Решила, что тебе это нужно, – она ласково перебирает его волосы, и он чувствует, как от этого жеста щемит сердце. Наверное, из-за таких моментов понимания они до сих пор вместе – если это можно так назвать – именно ради ее человечности он терпит (…не ври хотя бы самому себе…) первостепенность работы. Но что-то неумолимо скребется в сознании. Ах да… Ты не заслуживаешь и этого. – Стой, сколько прошло времени? – он смотрит на часы. Мать его. Почти сутки… Клэр… – Ада, я… Черт. Подожди. Он извлекает из брюк телефон и звонит в госпиталь, прося соединить его с врачом. – Да? – Это Кеннеди. Как она? Ада легонько сжимает его колено. – Здравствуйте, мистер Кеннеди. Мисс Редфилд спит – она ненадолго приходила в сознание, но ничего нового я пока сказать не могу. – Когда?.. – он чувствует себя последним мудаком (привычно, правда?). – Мне… – Несколько часов назад. Нет, не думаю, что ваше присутствие сейчас необходимо, мистер Кеннеди. – Хорошо, я… – он хочет возразить и в то же время, к своему стыду, чувствует облегчение, что ему не нужно видеть последствия своих поступков сейчас. – Спасибо. Он отключается, слыша тихое "всего доброго" и растерянно смотрит на Аду. – Иди сюда, – она придвигается ближе, облокачиваясь на спинку кровати, и он укладывает голову ей на колени. – Я рад, что ты приехала. Ее руки приятно порхают по его лицу, шее и плечам – легкий, рассыпающийся мурашками контакт – пусть сейчас и неподходящий момент для большего. – Расскажи, как все было, – тихо просит она, заставляя сердце сжаться. Но как никто зная, что ему это нужно. И он рассказывает – ровным, к своему собственному удивлению, бесцветным голосом, словно произошедшее ничуть его не трогает. – Надо сменить повязку, – замечает Ада, поднимаясь и возвращаясь из ванной с аптечкой. Ну да. Ты даже не в состоянии сам о себе позаботиться. Пулевое ранение? А, хер с ним… Самоуничижение же важнее. Он протягивает ей раненое предплечье. Ее манипуляции ловки и аккуратны – рану щиплет от антисептика, но за исключением этого он почти не чувствует боли. – Надолго в этот раз? – он не надеется услышать ответ. Никогда не ясно, сколько ее не будет – зато отведенное им двоим время всегда одно: до следующего утра. – Несколько дней, – к его удивлению отвечает она. – Я постараюсь вернуться как только смогу. Это ведь… хорошо? Он не хочет быть один. Как думаешь, каково там Клэр? – задает прошибающий все его нутро страхом и виной вопрос подсознание. Она восстанавливает силы… а он… он боится – он не готов видеть последствия собственной глупости. Собственного ничтожества. Собственного наплевательского отношения к тому, кем он никогда не хотел становиться – и все-таки стал. Ада поглаживает его по щеке, и он сглатывает, сдерживая подступающее к глазам жжение. – Она поправится, – слышит он. – Она боец. У них есть свои моменты – откровенности и беззащитности друг перед другом, и все же слышать от Ады подобные слова… Это значит, что ему хуже, чем он готов это признать. Он утыкается лицом ей в живот и жмурится, пытаясь унять рвущееся наружу сердце.

***

– Алло? – к ее удивлению, трубку берут с первого звонка. На другом конце линии слышится слабый женский голос. – Привет, – она знает, кто звонит. Этот номер есть у нее в контактах. – Привет, – тихо отвечает Клэр. Ее голос еле слышен, и в нем слышится боль. Неудивительно, учитывая новости о произошедшем… – Я слышала о случившемся. Рада, что ты жива. Это странно говорить. Но это правда. – Ты… с Леоном? – раздается неуверенный вопрос. – Как он? Золотое сердце. Она не понимает, но умеет ценить подобные качества в людях – думать о других, когда им самим намного хуже. – Пока не знаю. Только еду к нему. – Врачи… – каждое слово дается ей с трудом, – сказали, что он ушел под утро. Убедись, что с ним все хорошо, ладно? – Хорошо. – Это единственное, что она может ей пообещать. Что-то подсказывает ей, что мужчина заглушил пережитое алкоголем и сейчас пребывает в забытье. Не лучшая привычка. Которая уже давно прекрасно известна всему его окружению. Ей хочется верить, что причиной тому, что он вообще пристрастился к этому способу глушить боль, стала не она. – Спасибо, – прерывает поток ее мыслей совсем тихая благодарность, и она кивает, не решаясь что-либо ответить, будто таким образом зайдет за невидимую грань. – Не говори ему о нашем разговоре, ладно? Она не знает, надумала ли эти слова или же они действительно были произнесены – но, в любом случае, не собирается идти против них. Он определенно будет чувствовать вину за это – за то, что очнувшись, первым лицом, которое увидела Клэр, было не его лицо; что ей позвонила Ада, с которой их связывает только он и ничего больше; что он позволил себе забыться, когда ей от ситуации деться некуда. Она отключается и вздыхает. Когда их отношения из приятных, пусть и не совсем невинных игр, стали такими запутанными?