Во имя

Они с Адой еще долго лежат так, глядя какое-то нелепое кино, идущее по телевизору, жуя чипсы и обмениваясь нелепыми шутками – редкое для них времяпрепровождение. Она его гавань, его волны – приходящие, манящие пойти за собой, омывающие тело и душу, но неизбежно уходящие. Ему хорошо с ней – у них за плечами долгая история, полная боли, страсти и чего-то неуловимо теплого, лежащего где-то между доступными ему определениями привычки и любви. Он неизменно движется к ней, готовый вновь пройти огонь и воду – уверенный, что ради него это сделает и она – и все же знающий, что у нее, несмотря на прекратившиеся попытки сбежать, всегда будут свои нюансы, у которых своя цена. Их редкие встречи полны секса и юмора – и все-таки радость от них неумолимо тает с необходимостью расставаться. Слишком быстрой. Слишком частой. Слишком затяжной. Но, возможно, нужной, чтобы у этих отношений было право на жизнь. Ему не хочется анализировать – зачем вновь бороться с ветром? Это его выбор. Горький… Особенно когда она так ему нужна. Потому что следующим днем – он понимает это как только открывает глаза под противный звон домашнего и мобильного телефонов – ее уже нет. Несколько дней. Она вернется через несколько дней. Она знает, что для него важно происходящее. Она находит время даже со своей работой. Удовлетворение от этой мысли сменяется неясной тревогой – словно он чего-то не видит. Или не хочет видеть. – Алло? – он берет трубку. – Кеннеди, – шипит Хелена. – Если ты покончил с жалостью к самому себе, то будь добр, притащи свою задницу в офис, мне надоело получать за тебя пинки, даже находясь в другом городе. Я знаю, что тебе закон не писан, но ты сам согласился объединиться с другими организациями. – Оу. Тоже рад тебя слышать, – бормочет он. – Знаю, что бесполезно, но ты держись там, ладно? – уже мягче говорит она и кладет трубку. Отличный разговорчик. Впрочем, в офисе все еще хуже – его отчитывают как мальчишку: тут и там давя на больные точки ("ты опытный агент", "как можно было проморгать детонатор") и как можно аккуратнее огибая произошедшее с Клэр, упоминая об этом только в контексте понимания и предоставления времени. Еще бы кто-то попытался заставить его отправиться на миссию… Впрочем, может, он и сам был бы рад? "Но базу нужно будет уничтожить", – сухой вердикт. Без уточнений. Он стискивает зубы и смотрит в окно, ощущая, как внутри скребут кошки. Не совесть ли проснулась? Он останавливает себя, когда рука находится на полпути к фляжке. И, пулей вылетев из офиса, берет такси и едет в госпиталь, мысленно костеря себя на чем свет стоит. Трус. Ублюдок. Херов алкаш. Сдался. Убежал. Прячешься от правды и самого себя, не думая о других. Удобно, правда? Топить боль в алкоголе и утешаться в объятиях Ады. Ты осознаешь, какое ты ничтожество? Цел, невредим, твоя подруга в больнице из-за тебя, а твоя девушка (ха!) тут же сорвалась с задания – что ей совершенно не свойственно, чтобы тебя, бедного, пожалеть. А ты и обрадовался, да? Ха, полностью наплевав на Клэр, которая, мать его, третий блядский день мается в госпитале хрен знает в каком состоянии. О, да-да-да, подожди, тебе же сказали, что она поправится! Ха-ха, да, конечно, это же Клэр… она непременно поправится, не бывает же в жизни без чудес, да? И ей совершенно не больно. Не так, как тебе. Когда ты успел стать таким ничтожеством? Он дергается, заметив собственное отражение в висящем в салоне машины зеркале, и тут же отпивает из фляги. Об этом я и говорю. Ничтожество. Он рывком поднимается по лестнице – движения лифта ему не выдержать – и, не позволяя себе сомневаться, оказывается в ее палате. Она спит. Спит. Выдох… Ее грудь равномерно вздымается, но сердце Леона ухает вниз. Она выглядит изможденно. Бледное лицо, налипшие на лоб волосы; несколько капельниц, стоящих у кровати – и сиротливо лежащий на тумбочке телефон. "Ты мог хотя бы позвонить ей", – слышится сзади, и он резко оборачивается. Шерри. – П… привет, – хрипло здоровается он, чувствуя, как начинают дрожать руки. А чего ты ждал? Что ее все бросят так, как ты?! – Привет, – хмуро, но с какой-то затаенной жалостью смотрит на него девушка. Он не знает, что сказать, мысленно признавая собственное поражение. Шерри вздыхает. Леон беспомощно смотрит на Клэр. – Она просыпалась несколько раз, – не дает начаться очередному сеансу его мысленного уничижения Шерри, – ненадолго, ей… больно находиться в сознании, – тихо сообщает она. – И знаешь… она спросила, не заходил ли ты, всего лишь раз. Его выворачивает изнутри. Что это значит для него? – Я не знаю, что у вас произошло и не хочу знать – но ты вытащил ее на себе, а она все-таки спросила, где ты, так что, пожалуйста… – девушка отворачивается, и он видит в ней потерянную девочку, которую взял под свою опеку годы назад. – Сейчас неподходящее время для ссор. – Но мы не… – горло сжимает в тиски, и он, сглатывая, впивается глазами в женскую фигуру на больничной койке. "Мы не ссорились", – хочется сказать ему. Но вот он ты – готовый в тот момент бежать даже с десятком ранений, вытащивший ее и абсолютно наплевавший на дальнейшее ее состояние. И вот она – наверняка принявшая твое отсутствие на собственный счет или, что еще хуже, прекрасно понявшая его истинную причину. Он не хочет этого понимания. Может, было бы лучше, погибни она там? Его прошибает холодный пот. Нет, мать твою. Что еще за мысли? Нет-нет-нет. Он залпом опустошает флягу, слыша возмущение запоздало тянущейся к его руки Шерри. – Ты что творишь?! – восклицает она, и Клэр болезненно мычит во сне. Этот звук будет преследовать его в кошмарах. Он словно получает самую звонкую, самую болезненную в мире пощечину, ощущая, как она отдается во всем его теле эхом вины. И движется к выходу, не в силах дальше здесь оставаться. Шерри резко дергает его за руку, заставляя обернуться и серьезно глядя ему в глаза. – Я не знаю, что с тобой происходит, но надеюсь, завтра ты навестишь ее, – он молчит, пытаясь прийти в себя, и она добавляет. – Для твоего же блага. Это приводит его в чувство. Наверное, будь на ее месте Клэр, она бы тоже так сказала. Ему почти хочется усмехнуться. – Я приду, – неожиданно серьезно отвечает он и, дождавшись кивка, быстро уходит. Конечно же, чтобы вновь напиться.