Во имя

Пробуждение оказывается тяжелым – он явно перебрал – об этом говорят и несколько валяющихся на полу бутылок, о которые он умудряется запнуться, пытаясь на ходу влезть в свежую пару джинсов. Гладко выбритый подбородок, до зуда в деснах начищенные зубы и чистая темно-серая водолазка служат неплохим дополнением к образу хорошего парня, но, к сожалению, никак не умаляют исходящий от него запах перегара – пусть даже с учетом разбавивших его цитрусово-мятных нот туалетной воды. Он смотрит на себя в зеркало. Ему почти не противно. Почти успех. Пора идти. Эта решимость иррациональна – но зачем об этом задумываться, если в глубине души он знает, что она правильна? По пути в госпиталь он заезжает в цветочный, чтобы купить корзину роз и коробку конфет. Банально – но начинать же с чего-то надо? На пути в палату легкость сменяет волнение. А в самой палате – ступор. У кровати Клэр, сгорбившись, словно ему на спину взвалили дерево, сидит Крис. Он держит ее за руку – Леон замечает, что глаза Редфилда странно поблескивают. Как будто бы от слез… На полу у тумбы стоит дорожная сумка. Его начинает мутить. Крис медленно оборачивается на звук и хмурится, будто собираясь с мыслями. И спустя мгновение, сжав ладонь Клэр, он отпускает ее и грузно поднимается. Леон успевает опустить цветы и конфеты на пол, выставив руки перед собой, но, независимо этого, тут же оказывается прижатым спиной к стене, больно приложившись о нее затылком. Крис держит его за грудки, дрожа от ярости. Только вот он почему-то готов к ней. – Назови мне хоть одну причину, – тихо рычит Редфилд, – хоть одну причину, по которой я не должен размазать тебя прямо сейчас. Они оба знают ответ – он находится прямо за спиной Криса, в лице девушки – спящей и совершенно не осознающей, что здесь происходит. Но Леон никогда не смог бы озвучить это. – Твое счастье, что я вернулся только сейчас, – Редфилд трясет его за грудки, вновь прикладывая затылком о стену. Леон отводит взгляд. – И что ты тут, – он вновь встряхивает его, заставляя посмотреть в глаза. – Скажи, тебе самому не противно? – с непривычным для него ядом выплевывает Крис. – Нажираться в своей норе, будто бы это она тебя подставила, а потом приходить после попойки, как ни в чем ни бывало?! – тяжелая рука обхватывает его горло. – Чтобы потом опять надраться, да?! – Крис говорит тихо, но на его лице и в голосе столько ненависти, что Леон невольно сжимается. – Чтобы снова упиваться гребаной жалостью к собственной жизни, наплевав на все, и позволять это видеть человеку, которому ты не безразличен. Самому не противно?! – Крис сжимает его горло и замахивается. Леон сглатывает, чувствуя вставший в горле ком и… растекающееся внутри удовлетворение. Давай. Ударь меня. Пожалуйста. Кулак Редфилда подрагивает. – Какой же ты мудила – вытащить ее, чтобы потом сидеть здесь и дышать на нее гребаным перегаром. Какого хрена ты позволяешь себе так к ней относиться?! Какого хера ты, гребаный ублюдок, допустил это?! – по лицу Криса текут слезы. Бей. Пожалуйста, бей. Мне противно от самого себя – может, так я получу хоть долю того, что заслужил. …И ты опять думаешь только о том, чтобы легче было тебе. Крис встряхивает его и отшвыривает на пол, тихо рыча и отходя к двери. Леон сидит, глупо уставившись на него и чувствуя расходящуюся по венам горечь. А еще – осознание собственного ничтожества. – Ты этого не стоишь. Живи с этим, если сможешь, – Редфилд морщится. – И чтобы через час тебя здесь не было. Мужчина выходит из палаты, и Леон медленно поднимается на ноги, подходя к кровати. Когда час спустя Крис возвращается, он по-прежнему там – сидит на краю койки, уставившись на ее ладонь и не решаясь взять ее в свою.