Во имя

Он бежит по бесконечному коридору – падая, задыхаясь, рывком поднимаясь и продолжая движение несмотря ни на что: зная, что остановка станет концом. И все же тьма неумолима – сметая все выигранное его усилиями, она близится, напирает со всех сторон, силясь наконец оплести его ноги и сжать судорожно бьющееся сердце. Ей почти удается схватить его – темное щупальце обвивается вокруг лодыжки, и Леон слышит свой собственный крик, перешибаемый раскатистым рыком и нарастающим гулом. Омытые свежей кровью когти проходятся по его груди, распарывая кожу и задевая сердце – очередной крик эхом отдается от стен, и он со всей силы подается вперед, вырывая ногу из крепкой хватки и с плеском погружаясь в воду. Вокруг него бескрайнее розоватое море – он видит, как струйки крови, исходящие от его сердца, расползаются в ней, усиливая оттенок. Рывок вверх – ему удается сделать глоток воздуха, видя над головой темное небо и чувствуя яблочный аромат, когда тело начинает слабеть. Волны убаюкивают его – царапины на груди щиплет, удерживая от забытья, и он прикрывает глаза, чтобы скорее отдаться умиротворению. Запах усиливается – он ощущает нехватку кислорода, делая вдох и впитывая его в себя – чувствуя, как в голове взрывается сотня маленьких петард, а сердце обжигает – словно пролитую алкоголем рану. Его тянет на дно – неумолимо, не оставляя возможностей для сопротивления: в противовес ему, словно насмехаясь, к поверхности воды поднимаются бутоны роз. Ему вдруг хочется воспротивиться – он дергается, протягивая к одному из цветков руку – но тщетно. Горло наполняет обжигающая горечь, а яблочный запах сменяется металлическим. А потом он видит свет. Слепящий и поглощающий его. Без остатка.

***

Он просыпается, приподнимаясь на локтях и тяжело дыша. Вот так. Никаких яблок, никаких роз, только легкий запах оставленной на столе вчерашней пиццы. "Вот поэтому я и пью", – думает он, сбрасывая остатки сна и пытаясь отмахнуться от напирающих на сознание образов. С Клэр все нормально, и я буду навещать ее – и пусть я последний ушлепок, из-за которого это произошло, это мои проблемы – она из-за этого страдать не должна… Надолго ли тебя хватит? Замолчи. Так удобно затыкать себя, когда думаешь о том, что тебе не по душе, а? Так же легко, как и прислушиваться, когда происходящее тебя устраивает. Заткнись, пожалуйста, – он проходит в душ, вставая под струи воды и рассматривая себя в зеркало: проводя пальцами там, где должны были остаться глубокие царапины. Спустя час он вновь у Клэр – она, улыбаясь, о чем-то переговаривается с Шерри, в то время как Крис дремлет в появившемся в углу палаты кресле. Он замечает подаренные им вчера розы, стоящие у окна, и его начинает мутить. Это всего лишь сон. Она рада его видеть – сегодня он позволяет себе сразу сжать ее руку, отмочив какую-то глупую шутку про семейный сбор, на что Шерри игриво тычет его локтем в бок – словно выталкивая в прошлое: в реальность, где она еще ребенок, а он знает, кто он такой. Они сидят так несколько часов, теряясь в этом давно забытом или же вовсе не испытываемом ощущении поддержки и комфорта, пока Клэр не начинает клонить в сон. Он улыбается ей, обещая принести медвежонка, чтобы тот охранял ее, и девушка устало прикрывает глаза. Шерри обнимает его на прощание – еще один давно забытый, утерянный жест, и, проходя мимо изнуренно спящего в кресле Криса, он чувствует злость. Потому что эти отголоски, эти иллюзии – то, о чем слишком больно думать, учитывая, как сложились их жизни. Придя домой, он одну за другой швыряет все оставшиеся бутылки с выпивкой о стену – наслаждаясь звоном и картиной разлетающегося на мелкие осколки стекла и расплескивающейся жидкости. В воздухе витает аромат яблок – он яростно подбирает с пола не до конца разбившиеся бутылки, чтобы завершить начатое, осыпая себя градом острых частиц и чувствуя струящееся по венам удовлетворение… сопровождаемое маленькими струйками крови, сочащимися из порезов на его лице и руках. Сэндвич из успевших подсохнуть в холодильнике продуктов служит подходящим завершением вечера. Он еще держится.