Во имя

Придя в себя после произошедшего в (их второй визит в) Раккун-сити, первое, что она чувствует – буквально разрывающую внутренности боль. Ей трудно дышать, невозможно шевелиться, она едва-едва выдавливает из себя жалобный звук, привлекая внимание задумчиво читающего бумаги у окна врача. Рядом с ней несколько капельниц – питание, обезболивающее… и все же внутри адски жжет. Она едва находит в себе силы сдерживать рвущиеся наружу слезы. Врач что-то успокаивающе бормочет, обещая, что она поправится, что с каждым днем будет чуточку легче – она с трудом улавливает его слова, выцепляя – интуитивно – лишь суть, потому что на большее едва хватает сил. Череда зеленовато-багровых образов – она вновь просыпается, чувствуя себя немного лучше – способная дышать, но по-прежнему зная, что не может пошевелиться без прошибающей все тело боли. Врач вновь рядом, перечисляет ей список тех, кого может оповестить о ее присутствии в больнице: Крис, Шерри, Джилл… этого вполне достаточно. Лишь когда спустя еще какое-то время ее телефон, мирно покоящийся на тумбочке, начинает звонить, и на нем высвечивается краткое "А.", а мужчина показывает ей дисплей, она вспоминает о том, что за все это время не видела Леона. На душе становится до ужаса гадко. Врач придерживает мобильный у ее уха, пока она говорит с Адой. Леон… господи, он наверняка винит во всем себя – и с большой вероятностью не просто отсыпается после неудачного задания. Несмотря на то, что они с наемницей практически не знают друг друга – по крайней мере, она ее, – Клэр рада, что она позвонила. Каким бы странным жестом это ни было (не менее странным, чем то, что они в какой-то момент обменялись номерами), слова Ады заставляют утихнуть беспокойство за друга: может, эта женщина и руководствуется какими-то своими, отличными от привычных ей соображений, она неизменно вытаскивает Леона из передряг. Открыв глаза в следующий раз, она видит Шерри – девушка волнуется, но улыбается ей – точно так же, как улыбалась все эти годы, неизменно даря ей ощущение тепла и благодарности, что когда-то их жизни стали частью одного пути. Они немного разговаривают – она почти не помнит, о чем, – да и по большей части Клэр молчит, слушая и впитывая образы, которыми с ней делится бывшая подопечная – это успокаивает и убаюкивает: то, что нужно, чтобы ускорить ход времени, которое еще не скоро позволит ей встать на ноги. Лишь на третий день она позволяет себе аккуратно спросить, не заходил ли Леон – наверняка Шерри, как и она, прекрасно понимает, чем вызван этот вопрос и чем занята недостающая часть их трио, и все же ответом следует слабая понимающая улыбка и разведенные руки. К ней также заглядывает Джейк – парень Шерри, и пусть он довольно скованно ведет себя в ее присутствии, Клэр рада за них: найти человека, который переживет то же дерьмо, что и ты, и станет твоей поддержкой в этом аду – дорогого стоит. Ей кажется, с их присутствием боль становится еще слабее – а на сердце теплеет, потому что именно ради этого они и борются с "Амбреллой". Ради того, чтобы кто-то в мире мог позволить себе счастье. А потом она просыпается и видит Леона – удивленно моргая, но тут же улыбаясь – и замечая, что в комнате присутствует еще один человек – потерянный и совершенно обезоруживающий своей грустью Крис. Они всегда были близки – даже несмотря на то, как пыталась развести их в стороны война с "Амбреллой" – а потому он ничуть не смущается, тут же вовлекая ее в неловкие, болезненные, но такие нужные объятия. Позволяя ей наконец почувствовать себя дома… Она заставляет себя держать улыбчивую маску, даже когда ей хочется заплакать – не только от неутихающей, но уже почти привычной боли в районе рассеченного монстром живота, но и от жалости, от скорби по тому, что она испытывает сама и заставляет испытывать близких ей людей. Конечно, ей видна прорывающая сквозь фасад невозмутимости неловкость Леона – от него разит перегаром, когда он присаживается на край ее кровати, – а еще друг явно нервничает, не зная, как себя вести, но все-таки перед поспешным уходом обещая прийти еще. Ей больно за него – особенно сейчас, зная, что отчасти является причиной его состоянию – конечно, он винит себя в произошедшем. Но что она могла сделать? Позволить ему погибнуть? Испытать судьбу? Сложившаяся альтернатива куда лучше тех, что она с содроганием представляет. Крис и Шерри дежурят у нее поочередно и вместе – брату каким-то образом удается убедить медперсонал в необходимости огромного удобного кресла: половину времени он проводит в нем, отказываясь куда-либо уходить и покидая палату только в поисках еды или для принятия душа. Как бы она ни понимала, что он нужен организациям, чтобы продолжать борьбу, ей сложно бороться с согревающим изнутри чувством, что он твердо дал всем понять, что никуда не уедет, пока она не поправится. Потому что в первую очередь он – ее брат. И только потом – Крис Редфилд, принадлежащий всему остальному миру. Ее надежда и опора – неизменно уходящая на войну, но неумолимая и всегда возвращающаяся. Она часто просыпается, чувствуя тепло его руки, сжимающей ее руку, – поглаживая его по голове и заставляя подняться из того неудобного положения, в котором он засыпает (полусогнувшись, опуская голову на край кровати) – лишь бы быть рядом, лишь бы знать и показывать ей, что они вместе. Что в самые важные моменты Редфилды неразделимы. Обычно после этого она чуть сдвигается, несмотря на его протесты и напоминающую о себе боль, чтобы он кое-как мог втиснуться рядом с ней на кровати, – и кладет голову на родное плечо. Его присутствие действительно успокаивает – как будто они вновь дети, как будто ей приснился кошмар и он читает ей книгу, находясь рядом, пока она не уснет. Ей кажется, рядом с ним можно пережить все, что угодно. Леон появляется, как и обещал, – на этот раз совершенно не неся с собой запаха алкоголя – вновь ненадолго, но шутливо заверяя, косясь в сторону спящего Криса, что принесет ей медвежонка: намекая на то, что знает, как иногда называет ее брат. На следующий день он вновь приходит – исцарапанный, что заставляет ее разрываться между волнением и желанием рассмеяться, потому что, боже, у этого человека никогда не бывает все слава богу, – но Леон сжимает ее руку, даря одно из тех редких мгновений, когда она действительно чувствует, что их отношения пережили все эти годы, что они действительно остались друг другу близкими людьми даже несмотря на редкие в виду специфики их работ встречи. И, конечно, на пороге тут же возникает Шерри, подначивая Леона и инициируя объятия, делая фотографию, аналогичную той, что была у них больше десятилетия назад, сокращая расстояние между этими спутанными годами и заставляя чувствовать единение – понимать, что их трио сохранилось, пусть даже многое успело поменяться. А потом все действительно меняется – меняется еще сильнее и так, как она боялась: впрочем, Клэр абсолютно не понимает, почему это произошло. Просто он приходит к ней чем-то испуганный, словно на изломе, и ее аккуратные расспросы делают только хуже: он вцепляется пальцами в собственные волосы и рассыпается прямо перед ней – отталкивая ее и нанося удар в самое сердце: говоря, что ненавидит ее. Она могла ожидать чего угодно – она может даже понять, что вынудило его так сказать – по крайней мере, отчасти; и все-таки эти слова жгут, прошибают и выворачивают наизнанку, ядом проедая все то немногое хорошее, что сохранялось между ними эти годы – и она тихо плачет, ничего не отвечая на расспросы Шерри и Криса, словно пытаясь с этими слезами выдавить из себя всю боль. И только к вечеру, когда сил плакать не остается, спокойно говорит им, что произошло: на что, стоя у окна и глядя на улицу, расклеивается Шерри, а Крис сжимает кулаки в немой ярости. Она покачивает головой, безмолвно говоря ему, что эта ситуация не стоит его внимания – чувствуя зарождающуюся, крепнущую уверенность, что это действительно так. Когда он садится рядом, она вновь утыкается носом ему в плечо, вдыхая родной запах и впитывая приходящую с теплом его тела поддержку, – спустя полчаса чувствуя, что по другую ее сторону кое-как втискивается Шерри, и тихонько хихикает, сжимая их ладони и думая о том, что слишком сильное желание понимать мотивы поступков людей может не приводить ни к чему хорошему – и, может, это неплохое время для того, чтобы сосредоточиться на том, что у тебя действительно есть. – Я вас очень люблю, – тихо говорит она, чуть улыбаясь и прикрывая глаза. Позволяя Крису и Шерри ответить ей тем же – поцеловать себя в обе щеки и начать переговариваться между собой на какие-то отвлеченные темы, убаюкивая этой гармонией и укрепляя готовность вступить в следующий день, отпустив стягивающие сердце слова некогда существовавшей части их бывшего трио.