Во имя

Он лежит, уставившись в потолок; он смотрит в окно, до рези в глазах вглядываясь куда-то вдаль; он сосредоточенно собирает в мешки деревянное (и не только) крошево развороченной мебели и проходится по полу пылесосом, словно механические действия и гул машины могут заглушить его собственные мысли. Впрочем, когда он все-таки наводит чистоту и бросает на сковородку несколько нарубленных на мелкие кусочки сосисок, становится немного легче. Пусть хоть где-то будет порядок… Он разбивает яйцо, заливая им сосиски, и несколько минут стоит, слушая тихое шипение готовящейся пищи и глупо уставившись на желток. Его едва хватает на то, чтобы съесть половину порции – душа упорно сопротивляется желанию желудка. Он упорно оттягивает мысли о неминуемом – словно с рассветом, с открытием времени посещения решение придет само собой – словно стоит ему задуматься об этом, он неминуемо впадет в неистовую панику, способную сковать все его действия. И все-таки когда на небе восходит солнце, и он, скинув недоеденные остатки в ведро, поднимается и идет в душ, наступает время решать. Ему нужно что-то делать. Придерживаться вчерашнего плана? Отзвониться в агентство и вновь попросить задание, оставив все как есть? Или все-таки пойти просить прощения, не зная, как смотреть в глаза ей и всем общим знакомым? Часть его придерживается первого варианта. Так будет лучше – не нужно тянуть ее на дно вместе с собой, пусть даже вытолкнуть ее на поверхность ты решил как полный мудила. Но что-то упорно сопротивляется – чувство вины, чувство тоски и – стыдно признать – какое-то затаенное в глубине души смущение, вызванное образами недавнего сна: ее близости и сияющих, не обжигающих, но согревающих своим пониманием глаз. Он должен извиниться. Извиниться и после этого – уехать, чтобы не сделать все еще хуже. Так будет правильно. Вспомни, каково поступать именно так. Холодная плитка, к которой он прижимается спиной, создает приятный контраст с разгоряченным телом – он откидывает голову назад, касаясь стены затылком и делая глубокий вдох – пусть грудная клетка отчаянно этому сопротивляется. Возьми себя в руки, Кеннеди. Чистые джинсы, чистая светлая рубашка, темно-серая куртка и немного тонального крема, чтобы скрыть след оставленного Мюллером синяка: что ж, по крайней мере, выглядит он вполне приемлемо. Стоит ли брать с собой что-то? Цветы? Открытку… открытку. Он присаживается на кровать и пытается сформулировать, что мог бы и хотел ей сказать, но слова упорно отказываются приходить – словно разум закрылся непрошибаемой стеной, а сердце обзавелось толстенным замком, отказываясь выпускать и без того натворивших бедлам демонов. Нет смысла мучить себя ожиданием – лучше идти так. С одной стороны, может, и стоило бы дать ей время прийти в себя – если Шерри не стала ничего говорить, наверняка все хуже, чем он может себе представить… с другой – чем раньше он извинится, тем меньше… меньше боли будет, так ведь? Клэр ведь… не из тех людей, кто может закрыть глаза на подобное и спокойно жить дальше. Даже спустя все годы и кучу свалившегося на них дерьма… У госпиталя, зайдя к зданию сбоку, он задирает голову и взглядом находит ее окно – встречаясь с непроницаемым взглядом Криса, который тоже его заметил, но в ответ лишь вопросительно приподнял бровь. Это напрягает куда сильнее, чем злобная гримаса или показанный через стекло "фак". Он делает вдох, пытаясь взять себя в руки, и идет ко входу в здание. На нужном этаже его встречает расслабленно сидящий на коридорной скамье Мюллер, лениво приподнимаясь и направляясь в его сторону. Он ускоряет ход, предчувствуя неладное и желая оказаться как можно ближе к дверям палаты. Джейк останавливает его, упираясь ладонью в грудь, и покачивает головой. – Ты зря пришел, Леон. Ему не хочется злиться, не хочется драться – тело прошибает страх, он чувствует, что происходит что-то непоправимое, и ему нужно, нужно понять, нужно увидеть… Он дергается вперед, но парень сдерживает его натиск, чуть отталкивая назад. Дверь палаты открывается – в коридоре появляется Крис. Проходящий мимо медслужащий подозрительно на них косится, но ничего не говорит. Редфилд подходит ближе, сосредоточенно глядя ему в глаза и в то же время будто оградившись стеной, и спокойно констатирует: – Тебе лучше уйти. – Кому лучше? – выдыхает он, чувствуя себя потерянным и не понимая, когда все успело так перевернуться. Крис кисло улыбается. Под глазами старшего Редфилда залегли темные круги – глаза покраснели от недосыпа, а футболка выглядит так, будто по ней в его отсутствие прошелся табун кошек. – Крис? – он вопросительно смотрит на него, надеясь услышать хоть какой-то ответ от этого сурового, но неизменно прямолинейного человека, который ему его не дает. Леон переводит взгляд на стоящего рядом Джейка: тот устало прикрывает глаза. – Пожалуйста, – твердо говорит Редфилд. – Прошу тебя, Кеннеди, не усложняй. Куда "не усложняй", если он пришел извиниться, сделать все, что от него зависит, но этот мир за один день как будто перевернулся с ног на голову? По твоей же милости. – Даже… не хочешь меня ударить? – обреченно спрашивает он. Крис вскидывает голову, раздумывая над этим. – Честно? Очень хочу. С одной стороны, – он совершенно не по-Редфилдовски, как-то слишком уж грустно усмехается. – А с другой – не вижу в этом смысла. Но, думаю, ты пришел сюда не интересоваться моими чувствами, так что, прости, но… – мужчина пожимает плечами. – Крис… – зовет он, зная, что не может, не может так просто сдвинуться с места, не может уйти, не сможет уехать на задание – что он прикован здесь собственными руками, потому что сердце невыносимо щемит и он готов прямо в коридоре упасть на колени и заскулить, лишь бы… Он открывает рот, и тяжелая ладонь тут же накрывает его губы, мешая крикнуть. – Даже не думай, – Редфилд спокойно оттаскивает его к лестничной клетке, выталкивая на нее и серьезно заглядывая в глаза. – Не нужно, Леон. Ты сделаешь только хуже. Это… возможно. Но неужели бездействие сейчас – лучшее, что он может сделать? – Но что… что мне делать? – жалобно спрашивает он, как будто бы в интересах Криса давать ему подобные советы. – Не знаю, – просто отвечает тот, оглядываясь на Мюллера – тот отводит взгляд в сторону, с каменным лицом смотря в стену и не желая участвовать в разговоре. – Но я знаю, что сейчас твое присутствие не нужно. – А когда… – выдавливает тот, чувствуя себя до ужаса жалко, чувствуя, что не знает, за что уцепиться, за что держаться, чтобы ощущать, помнить, кто он. – Не знаю. Не думаю, что нам есть, о чем разговаривать, – уже грубее отрезает Редфилд, отпуская его. – Я прошу тебя уйти по-хорошему. Если хочешь иначе, я просто спущу тебя с лестницы – догадываюсь, что для тебя это лучше, чем бездействие. Но выбор твой, – Леон дрожит, сглатывая собственную растерянность и делая шаг назад. У него нет выхода. Но что ему делать, если не прорываться к ней? О том, чтобы уехать вот так, не может быть и речи – если, конечно, он не хочет сгинуть на следующем же задании… что, в принципе, не такая дерьмовая перспектива, но нет – нет, он принадлежит этому месту, этой ситуации – он должен все решить, даже если придется вспомнить, как это сделал бы нормальный человек. Каким он был когда-то. Крис уходит, а Мюллер так и стоит на лестнице, наблюдая за тем, как он спускается вниз. На первом этаже он позволяет себе усесться на ступеньках и вытащить из кармана мобильник. Ада… зачем она привела его сюда? Она понимала его, пусть и далеко не всегда заботясь о его чувствах – и все-таки в этой ситуации решила действовать. На что он безгранично зол – и все же сейчас… почему-то их "подобие отношений" отходит на десятый план, уступая место наивной надежде, что она подскажет, сможет его провести так же, как прошла вчера сама… А потом исчезла, оставив его с человеком, в присутствии которого он не должен был сорваться… совершив чуть ли не единственную ошибку в расчетах. Долгие гудки – ничего. Повтор. Ничего. И еще раз. И еще. Чего ты ожидал? Он замахивается, чтобы размозжить телефон о стену, и все-таки за секунду до столкновения пластика с поверхностью останавливается. Не стоит так поспешно делать то, о чем можешь пожалеть. Наконец-то у тебя включились мозги…