Во имя

Он бежит, бежит по улице, не щадя себя, теряясь в водовороте улиц и смазанных силуэтов прохожих – прожигающих его своими взглядами, от которых хочется плакать, хочется смеяться, хочется забиться в угол и исчезнуть, забыться. Ноги нещадно гудят, по лицу стекает пот, одежда липнет к телу, а сердце бешено стучит – но он не дает себе отдыха, пока совсем не выбивается из сил, приваливаясь к дереву посреди парка и жадно глотая ртом воздух – чувствуя, как тот норовит вот-вот разорвать и без того загнанные долгой пробежкой легкие. Он лежит на траве, то закрывая глаза и погружаясь в себя, то уставившись на ясное голубое небо. Ему грустно – ему спокойно – ему что-то не дает покоя – он одинок, он един со всем миром. Глубокие размеренные вдохи и выдохи – что еще ему остается, чтобы выиграть небольшую передышку от пожирающих рассудок мыслей? Он водит руками по растительности, чувствуя ее мягкость и прохладу, резко сжимая травинки в руках и поднимаясь. Нет. Вся эта хрень про успокоение – не для него. Гребаная чепуха, он сойдет с ума, пытаясь убедить себя в обратном. – Харпер, – хрипит он, осознавая, что уже набрал номер бывшей напарницы и та успела взять трубку. – Говори, – коротко отвечает она. – Ничего не вышло. С врачом говорить бесполезно, у палаты ее брат и… наемник. И если… – он втягивает носом воздух, – если верить ее врачу, она… попросила, чтобы мне ограничили возможность посещать ее. Несколько секунд на том конце линии висит тишина. – Ух ты… – огорошено протягивает Хелена. – Не думала, что все будет настолько сурово, но… этого можно было ожидать. Ладно, так… – Даже не скажешь мне, какой я козел, да? – обрывает ее Леон. – Не сейчас. Когда ситуация пойдет на улучшение. – Как-то слишком ободряюще, – бормочет он, стараясь не позволить вспыхнуть надежде. – Ты можешь справиться с толпой зомби и мутантов, но не сможешь убедить девушку простить тебя? – с этого ракурса ее слова и правда звучат весьма обнадеживающе. Только вот… – Не то чтобы я умел… общаться с девушками, – признает он, неловко почесывая затылок. – Серьезно? – удивляется Харпер. Вместо ответа он пожимает плечами, забыв, что она не может этого видеть. – Боже, ладно… – вздыхает она. – У тебя есть какие-то мысли, как действовать? – Честно? Кроме как заказать машину с лестницей и залезть в окно – не то чтобы… и то, не уверен, что меня из него не выпихнут… – он позволяет себе усмехнуться. – Есть идеи получше? – М-м, нет, не то чтобы, – слышать это больнее, чем он думал. – Но скажу, что в том, что ты наверняка не хочешь сидеть на месте, есть здравое зерно. Лучше действовать сразу, – он выдыхает, чувствуя облегчение. – Это наверняка… вызовет определенную агрессию в твою сторону, но позволить ситуации затянуться точно нельзя. Если Клэр и правда… не хочет тебя видеть, ты очень сильно ее задел. И уж извини, как ты будешь ее убеждать, что дурак – хотя, судя по всему, она и так это знает, – я не имею не малейшего понятия… – Да уж, – горько фыркает он. – Я тоже… – Не раскисай, – пытается подбодрить его Хелена. – И, кстати… ты не пробовал ей позвонить? – Я… Нет?.. – его голос приобретает слишком высокие ноты, потому что он сам удивляется собственной глупости. Конечно, Клэр наверняка не возьмет трубку или пошлет его куда подальше, но по крайней мере будет знать, что ему… не все равно? – И попробуй… поговорить с Шерри? Насколько я понимаю, она все эти годы отчасти выступала негласным связующим звеном между вами. Господи, Леон, да попробуй поговорить со всеми вашими общими знакомыми – если все действительно настолько хреново, они, по крайней мере, дадут тебе какое-то понимание того, как переживает эту ситуацию она. Ага… и тут-то мы подходим к самому важному. Я очень НЕ ХОЧУ знать, насколько больно ей сделал. – Я… я попытаюсь, – выдавливает из себя он, зная, что будет глупо отбрехиваться от этого совета. Если ему действительно важна… их дружба – или чем бы это ни было все эти годы… он все равно так или иначе узнает, каким мудаком увидела его Клэр. – И, ты, наверное, и сам об этом можешь догадаться, но лучше не пей – вряд ли это поспособствует ее вере в тебя, если Клэр об этом узнает. Вере в тебя… какие меткие слова – до своего срыва он и не осознавал, насколько для него это важно. – Понял, – да уж, это будет сложнее, чем ему казалось. – Держи меня в курсе, – она отключается. Ну да… Что дальше? Руки начинают дрожать, когда он находит в списке контактов Клэр. Господи, давай же. Она вряд ли возьмет трубку. И он нажимает на иконку звонка, содрогаясь всем телом и слушая ровные гудки, сменяющиеся тихим щелканьем, когда время набора истекает. А потом делает это еще и еще, даже когда количество попыток переваливает за сотню, а день клонится к вечеру и ночи – потому что это единственное, на чем он может сфокусироваться, потому что это хоть какая-то стабильность, хоть какая-то надежда, хоть какая-то иллюзия того, что он делает хоть что-то… А потом в трубке, вместо очередного щелчка после гудков, слышится тишина. И он теряется. Слова застывают в горле, и сердце пропускает несколько ударов, тут же пускаясь в пляс и отчаянно пытаясь наверстать упущенное. – Клэр, – судорожно выдыхает он, хватаясь за дверной косяк и прижимаясь к нему. – Клэр, боже… – ему сложно дышать, он давится собственным отчаяньем и надеждой. – Я… я идиот, Клэр, пожалуйста, прости меня, я… – он сглатывает, – я не знаю, что на меня нашло, я так испугался, я был зол, я… – он набирает в легкие воздух, – я виню себя за произошедшее и мне… мне трудно видеть тебя в таком состоянии из-за моей глупости, и я знаю, что это не повод срываться на тебе, но я… – он жмурится, сдерживая подступающие к глазам слезы, –…я так облажался. Ответом ему следует тишина. Ни вздоха. Ни хмыканья. Ни неодобрительного мычания. Ничего. – Клэр, пожалуйста… из нас двоих ты всегда была рассудительнее. Умнее. Во всем. Ты никогда не теряла веры, Клэр, пожалуйста… – он вцепляется ладонью в собственную шевелюру, – я не знаю, что мне делать. Скажи хоть что-нибудь, пожалуйста?.. Я знаю, что этого недостаточно, но я правда… правда раскаиваюсь. Я был хреновым другом все эти годы, позволь… позволь мне все исправить?.. Тишина. – Клэр… – измученно выдыхает он, чувствуя, как по щекам стекают горячие слезы, и прижимается боком к стене. Тишина. И спустя десяток долгих секунд – тяжелый вздох. Тут же разбивающий все его надежды знакомым басом: – Это все очень… трогательно, Леон, но не стоило этого делать. – Крис! – зовет он, боясь, что Редфилд положит трубку. Ответом ему служит еще один вздох, подтверждающий эти опасения. – Крис, черт побери, как она? – Не хочет тебя слышать, – слышится короткий ответ. – И не слышит этого разговора, я вышел из палаты. – Я… – Не звони, будь добр, – добавляет Редфилд и отключается. Но неужели он не понимает, что иначе эту ситуацию никак не решить? Что подобными ответами и отказами помочь только все усугубляет? Черт возьми, у него остается не так много вариантов…