Во имя

Она знает, что поступает несправедливо. Леон сразу, еще до хлестких, словно удар смоченного в горячей воде прута по спине, слов объяснил причину этого срыва. Причину, которая все-таки его не оправдывает. Да, да-да-да! ХА! Она так устала понимать и принимать его наплевательское отношение – эту пропасть между ними, разрастающуюся с каждым годом. Даже в то время, когда у него действительно была причина на нее обижаться и избегать контакта, он этого не делал – стараясь поддерживать связь и быть в курсе того, что происходит в ее жизни. Именно он был опекуном Шерри. Именно он был той ниточкой, которая вовремя вновь связала их с Крисом, когда она отправилась на поиски брата и оказалась в западне. Пусть электронные звонки и письма, но она чувствовала его желание поддерживать дружбу – ему даже удалось выбить возможность устроить Шерри вечеринку на ее 15-летие: пусть и с малым количеством гостей, пусть под надзором агентов, но все-таки… Это показательно. Да-да, показательно: даже будучи связанным обязательствами перед правительством, он искал возможность; а сейчас, когда она у него есть – какая ирония, ищет причину… чтобы ей не пользоваться. Конечно, она не снимает с себя вины – в любых отношениях нет единой виноватой стороны. Возможно, если бы она не была так поглощена собственной работой, если бы вовремя заметила предпосылки к тому, каким станет его мировоззрение… хотя с чего бы? Даже сейчас она не понимает, когда все пошло не так. Лишь видит кучу "а если", заявляющих о себе давно, заставляющих мучиться очередным чувством вины, но – увы – не приводящих абсолютно ни к какому пониманию, что же делать. И вот к чему они пришли: разрыв между встречами в несколько лет, которые чаще случаются у него с Крисом, чем с ней – и, вишенка на торте, абсолютная неосведомленность Леона о судьбе Шерри… Особенно ироничная на фоне того, что несколько лет назад, будучи на грани, он решил жить ради нее. Она правда, правда старалась понимать – всегда, но это несправедливо, черт возьми, – думать, что так будет вечно. Что так должно быть вечно. У каждого есть свой предел – и то, что они едва общаются и она якобы не видит и не знает, в какую задницу он себя загоняет, абсолютно не значит, что это действительно так – и что это ничуть ее не задевает. Не говоря о том, что даже после того, как она оказалась в больнице, он дал новые и напрямую относящиеся к ней поводы злиться. Не появляться несколько дней, заливая чувство вины алкоголем, как будто похоронил себя и ее – в какой вселенной этой поступок можно понять? Если бы не было так противно, она бы даже посмеялась над собственной наивностью. Серьезно – он вытащил ее, он не оставил ее умирать там, на базе, чтобы… что? Чтобы передать медикам, услышать, что она будет жить, и убежать корить себя за то, что так случилось, абсолютно не заботясь о том, что будет дальше? Не думая о том, как больно было ей. Даже если оставить в стороне боль физическую – о да, представьте, что и по вам как следует прошлись когтями, распоров брюхо и чудом не задев легкие, но при этом занеся инфекцию; ощущается еще хуже, чем на словах – приправленных обнадеживающим в краткосрочной перспективе, но заставляющим мысленно лезть на стену "вы поправитесь" ("но на это уйдет несколько месяцев, которые вы будете буквально прикованы к кровати"); так вот, даже если не брать во внимание это, как она должна себя чувствовать, приходя в сознание несколько раз в сутки, получив звонки от близких людей и, господи боже, его наемницы, непонятно с чего вдруг набравшей ее номер, но – ха! – зная, что он и не думал появляться. И не появится еще столько же. А потом, спустя несколько дней, он все-таки оказывается у ее кровати, внезапно придя в себя и не потрудившись избавиться от запаха алкоголя – но вот открытие, его хватает всего на несколько суток, прежде чем он, видимо, решив, что ей приходится куда слаще, чем ему, решает спустить всех собак и облегчить душу ненавистью к ним обоим. Утащив ее в эту пучину вместе с собой. Внутри все жжет – на глаза наворачиваются слезы, и она молча смотрит, как он уходит, с каждым мгновением, с каждым испуганным вопросом от Шерри и серьезным взглядом Криса выстраивая внутри стену, утверждаясь во мнении, что дальше так продолжаться не может и не будет – нужно что-то менять. Нужно все менять. Возможно, самого Леона устраивает такая жизнь – возможно, она понимала это и могла бы понять сейчас. Но ее – нет. С нее хватит расплаты за собственное сострадание и доброту. Ей нравится то, что есть у них с Крисом и Шерри – конечно, было бы глупо сравнивать это с тем, что было с Леоном – все они изменились. И все-таки она чувствует тепло и опеку: единственное, что не дает ей сойти с ума в этой комнате, из которой ей не выйти еще как минимум неделю-другую (пусть даже в каком-нибудь кресле или же на руках брата). Каждый, кто живет в усиленном темпе, мечтает об отдыхе. Лечь на диван и не двигаться несколько часов, уснуть и забыться на полдня – но всему важна своя мера: потому что когда ты лежишь сутки напролет, лишенный возможности адекватно двигаться, такое подобие отдыха превращается в ад, ведь ты вовсю испытываешь его негативные стороны и знаешь, что в ближайшее время ему не будет конца. Ей помогают разминать конечности – но разве этого достаточно? Книги, фильмы и даже приятные разговоры и игры с близкими – то, что она могла позволить себе не так уж часто, – все равно омрачаются тем, что она прикована к кровати. И это… мягко говоря, раздражает. Она знает, что скоро ее навестит и Джилл – напарница Криса и ее давняя-почти-подруга, а еще, на удивление, ей нравятся молчаливые, но действительно заставляющие напрячься интеллектуальные игры с Джейком, парнем Шерри, – так что, можно сказать, что со всей этой суматохой она вновь чувствует, что у нее… есть семья. Но нет, нет-нет-нет, черт возьми, нет! – этому не получается радоваться в полной мере. Любое неаккуратное движение приводит к боли, как будто ее вновь пронзают когтями – взгляды, которыми порой обмениваются Джейк и Крис, заставляют напрягаться, а решимость, поселившаяся внутри, отчаянно не желает таять даже под напором кучи звонков от одумавшегося (а не без помощи ли их друзей) Леона – кто бы когда-нибудь мог подумать, что все сложится именно так. Нет. Она верит, продолжает верить в то, что что-то должно измениться – стараясь не ударяться в вечные "кто, если не я" и "под лежачий камень вода не течет". Она не хочет, не хочет проходить через еще один круг якобы нормальности, чтобы потом слышать о жизни своего друга и стоять перед дилеммой, может ли она в нее вмешаться, или, еще хуже, понимать, что не способна ничего сделать. Эгоистично – с какой-то стороны, но не она поставила его в такую ситуацию. Черт возьми, не она. И сколько бы еще лет, ситуаций и прочего она рядом ни стояла, пока Леон сам не поймет, что дальше так продолжаться не может, пока он не начнет что-то делать для того, чтобы достать себя, настоящего себя из-под обломков, под которыми сам себя и похоронил, любые попытки будут предприняты впустую. А если его действительно устраивает нынешняя жизнь… по крайней мере, она лишит себя от изводящей необходимости наблюдать за этим. Кто бы мог подумать, что Клэр Редфилд может быть суровой. И нет: то, что он появлялся в больнице, пытался дозвониться ей и просил о возможности объясниться через сообщения – абсолютно не говорит о том, что что-то изменилось. Как бы ей в глубине души ни хотелось верить в это, все эти поступки – типичное поведение человека, зажатого в угол и готового на все, чтобы вернуть вещи на круги своя. Она во многом может быть не права, но такое – чувствует. Поэтому полученная фотография больше чем десятилетней давности с неровно накарябанной на обороте фразой и следом… слезы? – пробуждают надежду. Тут же огороженную все той же стеной и адекватным пониманием того, что маленький шаг – это далеко не все, потому что каждый будет сложнее предыдущего. Потому что ее натура – желающая понять, протянуть другу руку и сказать, что все будет хорошо, бьется о выстроенную внутри стену, словно рыба об лед – отчаянно, борясь за жизнь, за спокойствие, за правильность, вопящую о взаимовыручке, – все-таки проигрывает эту битву за счет понимания, что одно лишь ее истекающее болью за Леона сердце ни к чему не приведет.