Во имя

С двумя часами он, конечно, погорячился – дорога домой занимает у него почти час, а значит, нужно спешно сбросать в сумки одежду и предметы первой необходимости и лететь обратно. Что он и делает, кое-как прикрепив поклажу к багажнику мотоцикла и комично добавив поверх всего этого упакованную в пакет подушку. Все свое ношу с собой. Демонстративно, Кеннеди, демонстративно. И вроде бы даже укладывается – наверняка кого-то разбудив ревом мотора и скрипом тормозов: да, привычка лихачить, увы, никак не лечится. Он взваливает привезенный груз на плечи и мчится в лифт, забавляясь тем, что представляет, как выглядит сейчас со стороны. Благо, людей в такое время в холле оказывается не много. Но, конечно, как же могло обойтись без встречи с Крисом – они с Джилл сидят в холле у палаты Клэр и странно на него смотрят. Редфилд – приподняв бровь (серьезно, его это уже напрягает), Валентайн – с какой-то затаенной жалостью. Он подходит к ним, но сумок не опускает, с ходу прощупывая почву. – Надеюсь, на этот раз обойдется без выпроваживания? Редфилд сухо констатирует: – Если Клэр не скажет обратное. Что это значит? Он вроде должен радоваться, но звучит это как-то угрожающе. Ладно. Он тянется к двери. – Подожди, туда сейчас нельзя, – окликает его Джилл. Взгляд на часы. Да ну на хер. И что еще за детские "нельзя" опять? Он поворачивает ручку и заходит внутрь. Вновь ощущая, как кто-то невидимый с силой сжимает его горло и выворачивает внутренности, потому что перед ним открывается картина того, как Клэр держит края майки, приподняв ее и обнажив живот, предоставляя врачу и… теперь еще и ему вид на рану. На которой, конечно же, видны свежие следы крови. Он стискивает зубы и швыряет сумку в сторону – та приземляется на пол и отъезжает к окну. Конечно, ей же ТАК нужно было показать свою независимость и свое отношение к нему, чтобы непременно дернуться и разворошить рану. И он не может винить в этом только себя. Впрочем, в том, что он зашел, есть и своеобразный плюс – от его внимания так же не ускользает мгновенно сменяющееся беспристрастной маской, но все-таки открывшееся ему выражение испуга на ее лице. Ты можешь бежать, но тебе не спрятаться – так, кажется, говорят? Она бросает в его сторону суровый взгляд и переводит глаза на врача. Тот аккуратно промакивает рану тканью с каким-то лекарством, а затем накладывает повязку. – В остальном все идет неплохо, – говорит он, поднимаясь и направляясь к выходу, по пути обращаясь к Леону. – Добрый вечер, мистер Кеннеди. Или, точнее, почти ночь. Леон кивает мужчине. Клэр прикрывает глаза и отворачивается к окну. Стоило ожидать, что все так и будет – с чего бы выведенному из состояния равновесия Леону обладать чувством такта? Наверняка и тот скрип тормозов несколько минут назад – тоже его рук дело. И все-таки он успел. Стоит ли вновь задаваться вопросом, когда все настолько изменилось и есть ли в этом ее вина? Поможет ли это хоть как-то понять, что делать сейчас? Стоит ли что-то делать? Его поведение – что оно значит, какой из вариантов его трактовки будет верным? В ней борются желание поверить, желание вернуть друга – и боязнь понять, что все это было иллюзией, что все стало как прежде – тем самым "прежде", когда Леон спокойно жил своей жизнью, теряя ее нить и не обращая внимания на то, что это все-таки сказывается на тех немногих близких, что у него есть. Он подходит к своим вещам и переносит их к креслу. Думается, битву за это спальное место он вполне способен выиграть. Если кто-то решит на него покуситься. В комнату заглядывает Шерри. – Все нормально? Крис и Джилл пошли перекусить, что-нибудь нужно? И… – ее взгляд опускается на него. – Привет, – спокойно говорит он. – Привет, – так же нейтрально отвечает она, вновь переводя взгляд на Клэр. – Все хорошо, – женщина слабо улыбается. – Думаю, я справлюсь. О да, конечно. – Тогда я загляну утром, ладно? – Шерри заходит внутрь и подходит к кровати, наклоняясь и приобнимая Клэр. Последняя смотрит на нее и кивает. – Если что, звони. Идя к выходу, девушка бросает на него ободряющий взгляд. Может, он и правда делает какие-то успехи? Он раскладывает кресло и выуживает из сумки небольшое покрывало, чувствуя на себе изучающий взгляд. И поворачивает голову, чтобы встретиться с ним и показать, что уходить никуда не намерен. Он… бросает ей вызов? Клэр не позволяет удивлению отобразиться на ее лице, но эти демонстративные действия заставляют ее опешить. Даже подушку принес. Серьезно? Что это – показное? Желание казаться сильнее или продолжение спектакля? Насколько было искренним то, что он сказал ей до этого? Действительно ли он сам устал от того, что позволяет своим сомнениям и злости вести его по жизни, или это лишь мимолетная отговорка, чтобы отмахнуться от этой правды, как только все устаканится и вернется в прежнее русло? Возможно… возможно, она хотела бы спросить прямо. Или даже накричать на него, как следует встряхнуть, высказать все, что думает о его жизненных выборах. Но… у нее нет на это сил. Она устала от этого состояния отстраненности – потому что оно начало перекидываться и на ее близких (черт, она даже спустила Крису с рук то, что его "мне нужно уехать по делам, завтра вернусь" оказалось вылазкой на смертельное – смертельное, блин! задание), но в то же время понимает, что с Леоном именно оно ей сейчас и нужно. Только вот вопрос – сколько будет длиться это "сейчас"? Как найти компромисс между тем, чтобы не привыкнуть к этой стене внутри и не позволить Леону вывернуть ситуацию так, чтобы вновь поставить на самом себе крест? Она не знает ответа на эти вопросы. Не знает и не находит в себе сил, чтобы искать на них ответы прямо сейчас. Слишком измотана. Слишком устала. Пока Леон не начинает расспросы и попытки залезть к ней в душу, пусть остается так. Пусть ночует здесь, пусть, возможно, делает для себя какие-то выводы. А у нее будет время подумать завтра. А пока… пока она фокусируется на этом внутреннем ощущении брошенного им вызова, и чувствует, что если она к чему-то и готова, так это ответить на него. И вновь встретить его пытающийся понять ее взгляд. "Ложись", – словно говорят они друг другу, непреклонно и все-таки чувствуя иронию и многозначность ситуации. И оба не замечают, как сон овладевает их разумами, прекращая этот мысленный поединок воль.