Пока в небе гремит май

Лечебница Синт-Амандус? На заднем сидении черного BMW сидела женщина лет тридцати. Ее осанка была безупречна, и от того она была похожа на куклу, не имеющую возможности нагнуться. Каштановые волосы были заплетены в пучок и две длинные пряди, прикрывая уши, обрамляли стеклянное лицо. И зачем бы ему ехать в лечебницу? Тем более сейчас. Все это выглядело нелепо и больше напоминало отвлекающий маневр. Однако другой зацепки у нее не было, поэтому приходилось идти на крайние меры. — Слушай, я на нее не нанимался! Почему мы за ней бегаем, словно хвост? — произнес по-немецки кареглазый, сидящий в первом ряду возле водителя. — Заткнись, Джем! Вдруг она услышит? — Да она кроме своего голландского ничего не знает. И я повторяю тебе: еще раз меня так назовёшь… — Идиот, ты хоть знаешь, что говорят «мы бегаем хвостом», а не «бегать, словно хвост». Ты где видел, чтобы хвосты бегали? Водитель положил локоть на раму открытого окна и засмеялся. Джамиль с обидой взглянул на Френка: — Зинаю я! Вот дураки! Надеюсь правду говорят, что die dümmsten Bauern haben die dicksten Kartoffeln*, ведь если они провалят это дело, отец не отпустит их просто так. Она вдруг вспомнила недавний разговор. Всего лишь пару часов назад, когда дождь еще бушевал над городом. Она видела, пролегающую через пол неба, большую черную тучу. Казалось, что вот-вот должна начаться гроза. Маленькие человечки в угольно-черных плащах и с зонтиками в руках сновали туда-сюда подобно рабочим муравьям. Слышался топот десяток сапог и ритмичное похлюпывание из канализационных люков. В нескольких шагах от четырехэтажной гостиницы «White Roof» располагался одноименный ресторан. У самого входа в здание сидели два мраморных льва, грозно глядящих на женщину в мокром пальто цвета хаки. Уже несколько минут она расхаживала взад и вперед около дверей и, наконец, бросив последний тревожный взгляд вдоль улицы, скрылась за ними. Оказавшись внутри, она быстро сняла пальто вместе с норковой шляпой и небрежно протянула проходящему официанту. На ней было изящное платье цвета темной розы, сшитое по последней моде 90-х. Она держалась уверенно и твердо ступала по бардовому ковру на восьмисантиметровых лаковых каблуках. Слегка приподнятые плечи выдавали напряжение женщины. Войдя в холл, стены которого были увешаны мрачными голландскими натюрмортами, она осмотрела помещение. Всем своим видом оно выражало гордое и застывшее во времени царское величие. Подойдя к высокой мраморной колонне, она быстро достала из сумочки папиросу. — Его здесь нет, — подумала она, нервно поднося ко рту табачную палочку. Ее лицо было напудрено сверх меры и свет падал на него неровно, огибая прямой нос и узкую розовую полоску губ. Карие глазки взметнулись вверх, и она увидела администратора заведения. — Прошу прощения, но здесь курить нельзя. Для этого у нас есть специальное место, — произнес он с каким-то неприятным выговором. Мадам презрительно фыркнула, но все же отложила папиросу. — Жанет! — раздался гневный голос справа, и она увидела высокого плотного телосложения мужчину. Несмотря на свои широкие плечи и весьма большие габариты, он шагал довольно энергично. — Я жду вас уже целый час! Где вы были, черт возьми?! — его низкий баритон эхом разнесся по залу. — Ты же знаешь, что у меня нет на это времени. Его волосы уже были подернуты серебряной дымкой и это придавало его образу еще более суровый вид. — Похоже, что он сбежал! — выпалила Жанет. — Мы уже подошли к ресторану, как вдруг он сказал, что ему нужно сделать важный звонок. Я ждала, затем пошла к телефонной будке, но его там не было. — Да, с ухажерами тебе всегда не везло. — когда мужчина поправлял галстук, на среднем и указательном пальцах сверкнули два золотых перстня. — Но от меня им точно не убежать. Уж я-то ноги им поотрываю! — Но я не понимаю… Он ведь собирался просить у тебя моей руки! — Вот как? Ты не говорила, что у вас все так серьезно. Боялась, что накапаю на него досье? - шутливым голосом добавил мужчина, однако по егу лицу можно было догадаться, что он не шутит. — Где уж там! Кто бы мог подумать, что Мартин Лиферс окажется трусом! — Лиферс? Так твой Казанова Мартин Лиферс?! — вдруг озлобленно проревел мужчина, волчьим взглядом впиваясь в лицо дочери. Он повернулся к окну, в котором мелькали снующие по улице люди, и его глаза странно блеснули в свете заходящего солнца. — Теперь ясно почему сбежал этот засранец! *** Вдруг стало тихо. Сердце молодого художника замерло. Ему показалось, что на него надвигается огромная десятиметровая волна, а он стоит глупо и беспомощно, приросший к земле непослушными ногами. Это чувство отчаяния и бессилия, когда ты понимаешь, что нужно бежать, но вместо этого продолжаешь смотреть в глубь темной воды. Врач сидел рядом. Белый халат был расстегнут и чуть виднелась серая футболка с какой-то цветной надписью. У него была какая-то еврейская внешность: голубые глаза, кучерявые темные волосы и небольшой рост. Он не двигался, словно приклеенный к стулу, но время от времени слышался звон, висящей на поясе, связки ключей. Юноша смотрел на то, как глупо подергивались уголки его губ, когда он пытался выразить что-то вроде сожаления и не слышал ни единого его слова. Он все еще сидел в позе лотоса и просверливал взглядом бледно-желтую, перемешанную с пылью, стену. Доктор что-то долго и вдумчиво говорил и, наконец, встал, положив огрубевшие пальцы на его плечо: — Если тебе нужна будет помощь… Я запишу… Доктор Морган… Кажется мой слух работает неисправно. Может побочное действие каких-то лекарств? — Оставьте меня… После этих слов он как-то незаметно выскользнул, будто растворился в воздухе, и парень, с шумом выдохнув из груди ядовитый воздух, рухнул на белую простынь. Больше никто не помешает мне сделать задуманное. Стук в груди снова возобновился и на этот раз почти оглушительно, неприятно отдаваясь толчаками в ушах. Безумие всегда приходит после затишья... Час спустя медсестра зашла в его палату по просьбе старшего врача. Она была весьма удивлена, когда застала его спящим. Он лежал, с головой укрытый одеялом. Весь пол рядом со столом был усеян клочками и комками смятой бумаги. Она подняла один из них и развернула, с интересом разглядывая рисунок, сделанный на всю страницу. Он был нарисован углем и изображал ребенка. Это был мальчишка, с запрокинутым кверху овальным лицом, которого практически не было видно за острым подбородком. Руки мальчика с обеих сторон открытыми ладонями упирались в каменную преграду. Создавалось ощущение, что он пытается остановить, надвигающиеся на него стены. Откуда-то сверху падала длинная полоса света и, рассекая окружающую тьму, слепила его глаза. Все было смутно, и закрашено большими черными штрихами. Только одна деталь выделялась на общем фоне: небольшой круглый медальон, висящий на его шее. Картина получилась довольно мрачная и женщина, отрывая от нее взгляд, встала, чтобы принести урну. И откуда у него уголь? Она начала собирать с пола бумажки, невольно их разворачивая. Все они изображали одно и тоже, только с разных ракурсов. И чего только не нарисуешь после… Женщина тяжело вздохнула. Она вспомнила свой первый день в этой больнице. Это было шесть лет назад. Был октябрь. Холодный день. Сухой ветер. В приемном отделении как всегда суматоха. Отовсюду слышен ропот недовольных людей. Где-то плачет напуганный ребенок. Очередь из больных уходит в глубь коридора. Пока медсестры распределяли таблетки для пациентов. Она стояла за стойкой и подписывала бланк, в котором подтверждала, что знает и будет соблюдать технику безопасности. В этот момент она услышала сирену приближающейся скорой помощи. И увидела в окне санитаров с носилками. — Мужчина и женщина. Попали в аварию. Состояние тяжелое… - услышала она крик врача за дверью медсестринского поста. — Девочка? Кто-нибудь присмотрите за ней! Оторвав взгляд от листка, она увидела девочку лет четырнадцати, сидящую в бежевом кресле у входа. Ее бледное личико было красным от слез. Одежда перепачкана, а содранная ткань свисала с коленок и левого рукава. Зеленая футболка стала практически черной от земли. А одна из ее косичек, с любовью заплетенной старшей сестренкой, теперь расплелась и угрюмо довершала ее потрепанный образ. После всего, что ей пришлось пережить, ей посчастливилось отделаться лишь царапинами и синяками. Было не больно, но очень страшно. Она сидела обхватив обеими руками ноги и сжавшись в комочек. — Я хочу к родителям! — кричала она, дрожа всем телом. Молодой доктор, быстро и небрежно бросил ей что-то вроде: — Подожди здесь немного. Сейчас к ним нельзя, — и убежал в хирургическое отделение. Медсестра поспешно убрала обратно, выбившуюся из-под белой шапочки рыжую прядь волос. Она не слышала, что он сказал, но знала эти заученные слова. Он просто пытался отсрочить неизбежное. Казалось, никому не было до нее дела. Лишь несколько посетителей, перешептываясь, сочувственно посматривали на нее. Вдруг в коридоре послышался шум, и в зал вбежал юноша с растрепанными овсяными волосами. Они словно лианы ниспадали вниз, едва касаясь его точеных плеч. Ростом он был чуть выше шести футов. Правый рукав его рубашки, удачно подчеркивающей стройное тело, был закатан до локтя. — Постойте, нельзя так резко заканчивать процедуру! Вернитесь! — послышался громкий голос одной из медсестер. Он пробежал мимо главной стойки, не обращая на нее внимания. Остановившись около девочки, сидящей в противоположном углу зала, он поймал на себе изумленный взгляд ее заплаканных глаз. Несколько секунд он молча смотрел на неё, а затем то ли от волнения, то ли от принятых препаратов, вдруг покачнулся и упал перед ней на колени. Девочка спустила ноги на пол и, обвив вокруг его шеи цепкие ручонки, крепко сжала его в объятиях. Заглядывая в бездонные серые глаза, она протянула обрывок платка из шелковой ткани и снова зарыдала. — Марго, в перевязочную! Срочно! — услышала рыжеволосая свое имя. Она задумчиво потянулась к двери и в последний момент в отражении настенного зеркала увидела, как юноша, прижимая к груди девочку, гладит ее нетвердой рукой по голове. Впоследствии Марго видела еще множество трогательных и печальных сцен, но эта почему-то ей запомнилась больше всего. Так она впервые познакомилась с Теодором Брауном, который сейчас мирно посапывал в пару метрах от нее и даже не подозревал, как резко вскоре изменится его скучная и обыденная жизнь.