Застенье

      Пачка «Лаки Страйк» лежала на своём привычном месте. Обычно Гэвину достаточно было, не открывая глаз, немного потянуться влево и нащупать её на прикроватном столике. Но этим утром вместо законной бодрящей дозы никотина он получил только бесполезную пустую картонку. Смяв разорённую упаковку в кулаке, он сел на кровати, чувствуя, как от промозглого холода его кожа покрывается болезненными мурашками.       Он прислушался. Со стороны кухни снова донеслись раздражающе резкие звуки, разбудившие его. Опять громко лязгнуло что-то металлическое, небрежно отброшенное в раковину, дальше послышался грубый перестук керамики. Потом что-то с глухим тяжёлым звуком свалилось на пол и было поднято с матерками и упрёками в адрес неодушевлённого предмета, выскользнувшего из корявых лап Майкла. Как будто это посуда была виновата, что у этого алкаша хуёвая координация.       Доброе утро, Детройт.       Недоброе утро, Гэвин.       Вот что бывает, когда пускаешь рыжего козлину в свой огород. Бесстыдное вымогательство алкоголя, коварное хищение жизненно необходимых вещей и бонусом невыносимая пытка раздражающими инородными звуками в шесть часов утра. Этот приблудный козёл, скуривший все оставшиеся сигареты, по-хозяйски шуровал на кухне, пытаясь что-то соорудить себе на завтрак. Гэвину, судя по всему, кофе в постель не полагался. А полагался ему только этот утренний мини-армагеддон, после которого Гэвину, как гостеприимному хозяину, и придётся драить засранную кухню.       Снова со стеклянным пересту́ком упала какая-то склянка, и это только подтвердило опасения Гэвина насчёт уборки, потому что, судя по последовавшему далее выразительному шуршанию и отчаянному возгласу «Да какой пидорас тут крышки не завинчивает?!», О`Гилви что-то рассыпал на пол.       Снова короткие, как пулемётные очереди, матерки и максимально громкие попытки замести следы преступления. И, конечно, шум, под который задремать было совершенно невозможно. Грохотал Майкл так яростно, будто в детстве мечтал быть перкуссионистом, но ему не дали, загубив великий талант, и теперь он решил отыграться на чужой посуде. И заодно на бесценном сне Гэвина, который мог бы ещё целый час отдыхать.       Пришлось выбраться из постели и, вздрагивая от холода, прошлёпать босиком по стылому полу к окну, которое для каких-то целей было открыто нараспашку. За ночь резко похолодало, и наружный термометр показывал суровые сорок градусов по Фаренгейту. От окна жестоко сквозило влажным ледяным воздухом. Мелко моросил серый спрееобразный дождь. На подоконнике уныло мокла грязная вонючая пепельница, которую никто не догадался почистить после себя.       — Какого хера, Майкл? — плотно закрывая окно, недовольно поинтересовался Гэвин у рыжего затылка, который выглядел так, будто коронера всю ночь лупили подушкой по башке. — Ты решил мне тут криокамеру устроить? И чего это ты подорвался раньше будильника? В тебе «Человек Ответственный работник» проснулся?       Майкл раздражённо задёргал веснушчатыми плечами и оглушительно застучал ложкой, что-то размешивая в любимой кофейной кружке Гэвина. А размешав, он, даже не оборачиваясь на хозяина квартиры, громко прихлебнул приготовленную бурду и обиженно сказал:       — Подорвёшься тут... Ты ж, сука, мёртвого разбудишь. То ныл, как Шинейд О`Коннор, то визжал, как тупая блондинка в фильме ужасов. Если бы у меня были бабки, чтобы утром на такси уехать, я б тебя придушил подушкой, как двухголового котёнка. Чтоб ты, бедолага, не мучился и заткнулся наконец. И как тебя только сосед терпит с такими-то выступлениями? — злобно зыркнув прищуренным глазом из-за плеча, спросил Майкл. — На твоё счастье, Гэвс, денег у меня нет. Так что закинешь меня на работу. В качестве компенсации за эту бессонную ночь.       — Только если вежливо попросишь. Я не твой личный водила, если ты забыл, — устало огрызнулся Гэвин, прекрасно понимая, что сам виноват: никто не мешал ему послать Майкла нахер ещё там, на парковке у «Огненной Роузи». И уж тем более никто не заставлял его тащить к себе домой такого беспокойного гостя. Просто Гэвину очень не хотелось быть в одиночестве, если Найнс снова с этим своим поклонником. Майкл был слабой, но всё-таки гарантией того, что Гэвин не пойдёт убивать соседушкиного любовника с особой жестокостью. Кто же знал, что у Найнса именно этой ночью появится окно в его плотном «Ебусь без перерывов и выходных» графике? Наверное, у всех геев Детройта сегодня траур по этому поводу.       Гэвин потёр заспанные глаза, зевнул и спросил:       — Ну чо, Кит Мун, может, сваришь мне кофейку, пока я в душ схожу?       — Вечером в душ, утром в душ... Это уже компульсия, Гэвин. Ты в курсе? Тебе бы нервишки подлечить, а то смотреть на тебя больно, — уже спокойнее заметил О`Гилви и со снисходительным интересом психически здорового человека поинтересовался: — Ну и чего ты орал-то, как потерпевший? Раз-два, Фредди заберёт тебя или что-то похуже? Ты рыдал, потому что тебя во сне Фаулер премии лишал?       Гэвин только мрачно промолчал, резко вспомнив, что именно ему снилось. И кто ему снился. И почему Гэвин орал так громко, что разбудил даже похмельного О`Гилви, который обычно спал как сурок. Ему стало не по себе от одного воспоминания о своём ночном кошмаре.       Он помнил, что ему снилась работа. Участок. Только какой-то странно неуютный: необычайно пустынный, сине-серый, освещённый слишком яркими лампами, которые резали ему глаза, как стадионные прожекторы. Почему-то было очень холодно. У Гэвина даже пар из рта шёл.       Ну да, он и забыл... Это всё потому, что О`Гилви нахрена-то ночью открыл окно, забыв, что они в Детройте, а на дворе стоит поздний октябрь.       Ещё Гэвин хорошо помнил, что в этом сне ему было как-то по-особенному гадко на душе. Его наполняло тоскливое одинокое чувство зверя, который попал в ловушку и никак не может выбраться. И всё вокруг него было знакомым и поразительно незнакомым одновременно. Как застывший и безжизненный мир в «Лангольерах», такой привычный, но уже омертвевший, распадающийся, обречённый. Это пугало Гэвина до онемения, до полной детской беспомощности, до паралича. Хотелось бежать, но Гэвин знал, что нельзя. Бежать некуда.       Ощущение слежки, чужого внимательного взгляда на его затылке казалось ещё страшнее оттого, что Гэвин был совсем один в офисе. Остальной участок весь будто вымер. Ни шума голосов, ни телефонных звонков по горячей линии, ни короткого хрипа полицейских раций. Ни постоянного стука дверей, ни назойливого фонового бурчания факсов, ни натужного скрипа принтеров. Вокруг только пустые столы и включённые мониторы с белым кругом логотипа ДПД на тёмном фоне десктопов. Брошенные вещи, оставленные стаканчики с недопитым кофе, открытые коробки с нетронутой едой. И никого рядом. Даже стеклянная клетка Фаулера пустовала. Мёртвая тишина. Только был еле-еле слышен тихий, настороженный стрёкот системного блока.       Гэвин смотрел в монитор. В открытый пустой файл. Нервный курсор вопросительно и требовательно мигал в левом верхнем углу экрана. Надо было работать. Работать. РАБОТАТЬ. Но руки Гэвина будто примёрзли к гладкой холодной поверхности клавиатуры.       Кажется, он должен был составить описание. Ориентировку «РАЗЫСКИВАЕТСЯ». И всё должно быть точно. Предельно точно. Нельзя упустить ни одной детали. Он был обязан составить подробный список примет так, чтобы каждый, кто видит Ричарда Найнса на улице, сразу понял, что перед ним убийца.       Гэвин с трудом оторвал тяжёлые руки от невыносимо холодной поверхности стола и начал набирать текст. Со всеми шокирующими подробностями. С интимными тайнами, которые выдававали преступника с головой. Он точно знал, что, как только составит ориентировку, Ричарда найдут. Сразу. Поймают на границе, в аэропорту или задержат прямо на лекции по его ебанутому искусству латинской Америки. Или схватят прямо дома, там, где он убивал. Гэвин знал все его секреты в подробностях. Гэвин всё слышал. И Гэвин молчал. Молчал, потому что хотел, чтобы Ричард убил того человека. Чтобы убрал его из своей жизни. Из их с Ричардом жизни. Жертва       Молодой паренёк с большими, бархатистыми оленьими глазами. Неловкий, пугливый Бэмби, который по глупости забрёл в их с Ричардом ядовитые джунгли, где всё пропитано тайной и опасностью. Где на каждом шагу натыкаешься на острые шипы и продираешься сквозь липкую, плотную паутину влечения, ревности, злости и горячечных фантазий. Тут то обжигаешься кипящей лавой ненависти. То, попадая в хитрую ловушку с острыми кольями на дне ямы, разрываешь кожу до самого мяса, до матово-блестящей кости, оставляя за собой тропинку из кровавых пятен, совсем не заметную на красном ковровом покрытии коридора.       Он не мог здесь выжить. Этот оленёнок. Глупый. Слабый. Обречённый.       Такой вежливый. Такой сладко и призывно стонущий. А теперь мёртвый. Застенный Гэвин. Подделка. Слабак.       Добыча Ричарда. Орудие убийства       Пёстрый длинный шарф с замысловатыми мексиканскими узорами. Приметный, безумный, с движущимися, ожившими сценами кровавых ацтекских жертвоприношений. Он сейчас наверняка завязан на шее убийцы красивым узлом, как будто этот шарф — украшение, а не страшная удавка. Такой знакомый кусок ткани. Яркий. Вызывающий. Пахнущий свежестью, лесной чащей после летнего дождя и, конечно, самим Найнсом. Яркие орнаменты, переплетённые с запахом его горячей кожи, такой светлой с тёмными родинками на шее, от вида которых у Гэвина останавливалось дыхание. Убийца       Молодой белый мужчина. Двадцати восьми лет от роду и безобразно умный для своего возраста, омерзительно образованный. Возмутитель спокойствия Гэвина с пакетом домашнего печенья в руках. Изощрённый садист с ласковым взглядом. Он был совсем как ледяное мороженое с топпингом «Чили», разъедающим слизистую языка. Оглушительно горький и острый. Нахер убивающий нервные окончания.       Стройный убийца в сером пальто, шести футов роста. Чтобы посмотреть ему в глаза, Гэвину приходится немного поднимать подбородок вверх, открывая беззащитную шею. Подставляя открытое горло под этот ласкающий взгляд, который скользит почти ощутимо вниз, по коже, по выступу кадыка, по вздрагиващей яремной вене, и там, где он проходит, Гэвин ощущает жар, от которого пересыхает во рту и до крови трескается тонкая кожа на губах. Взгляд, вызывающий в нём жажду. Взгляд, не обещающий ему ничего. Ничего хорошего.       Гэвин внёс в графу «внешность» ещё одно сухое определение — брюнет, и этого, конечно же, было недостаточно, чтобы описать, как именно выглядит Ричард Найнс.       Недостаточно, чтобы все заметили, что его мягкие волосы всегда аккуратно подстрижены. Недостаточно, чтобы понять, почему Гэвину так и хочется потрогать колкие короткие волоски на его затылке. Обхватить ладонями, вцепиться в тёмные волосы до боли и оттянуть назад так, чтобы у Найнса слёзы на глазах выступили. А потом гладить их легко, нежно, накручивая на палец длинную выбивающуюся прядь надо лбом.       Глаза убийцы светлые, с тёмным ободком вокруг радужки и узкой золотящейся каймой, опоясывающей глубокий непроглядно-чёрный зрачок. Гэвин так часто замечал, что глаза Найнса темнели, и эта чернота разливалась всё шире, когда Найнс вглядывался в лицо соседа. Чернильная тьма сменяла обманчиво-серый цвет. Совсем как у пумы на охоте. И Гэвин застывал, ожидая, что сейчас Ричард вот-вот бросится на него, как охотник. Он ждал этого опасного рывка в свою сторону. Он был настороже. Только одно движение со стороны Найнса — и Гэвин бы рванул навстречу.       Плевать на камеры в коридоре, соседей, пусть все сдохнут, а только они вдвоём останутся. И убьют друг друга. Или сделают что-то другое, то, что приятнее смерти ровно настолько, насколько мёд слаще капсаицина.       Упасть прямо там, в коридоре, подмять под себя Ричарда, сцепиться с ним в драке или в поцелуе. Не выпускать. Душить, пока его мозг не отключится от кислородного голодания, а потом вдыхать в него воздух, прижимаясь к синеющим губам, насильно приводя его в чувство. Наставить на коже сине-лиловых меток, длинных царапин, ярких, с выступающими капельками крови следов укусов. Истерзать и ограбить его, как конкистадор Тауантинсу́йу. Завоевать, обескровить, присвоить навсегда.       Только слишком поздно, и Гэвину надо работать. Работать. РАБОТАТЬ.       И Гэвин писал эту повинную. Писал обо всём, что его разрывало изнутри. О мягких волосах, о тёмном, глубоком голосе, о светлых глазах хищника. О том, как мягкий шарф в ярких узорах с пернатыми змеями и языками пламени среди каменных цветов обвивал и сдавливал шею застенного Гэвина. Как тот жалко стонал и бился, бился, бился, пытаясь ещё хотя бы раз в жизни вдохнуть воздуха. Гэвин писал, как колыхалось изголовье кровати от его предсмертных судорог и билось в его стену, громкой дробью, отчаянной морзянкой выбивая:

·––· ––– –– ––– ––· ·· / –– –· · /––· ··–·· ·–– ·· –· /·––· ––– –– ––– ––· ·· / –– –· ·

      Но только Гэвин не помог.       Он вгляделся в свой длинный обличительный текст, набранный убористым плотным шрифтом. Его палец напряжённо застыл над клавишей «Отправить». И обжигающе-сухим, пустынным выдохом над его ухом раздалось:       — Ты сдашь меня им, Гэвин?       — Никогда, Рич, — тут же поклялся Гэвин, зная, что никогда не нарушит эту клятву. Ни за что.       Он почувствовал ещё один горячий выдох на своей шее сзади. А еще влажное, оставляющее узкий, мгновенно остывающий след прикосновение языка. Ричард медленно прошёлся снизу вверх, облизывая Гэвина, как лакомство, и придерживая его за дрожащие плечи. Он не торопился, пробуя на вкус его кожу, будто примеряясь, в каком именно месте прокусить её.       Гэвину стало невыносимо жарко, яркий монитор перед глазами плавился, как мираж в горячем воздухе, и он на ощупь нашёл клавишу «Удалить», без колебаний ударив по ней, и тут же его горло больно перехватило. Плотная, тесно сдавливающая глотку петля обернулась вокруг него хвостом пернатого огненного змея Кетцалько́атля. Предательский шарф Найнса, пахнущий дождём, душистым перцем и смертью, хитрым узлом завязался на шее.       Гэвин дёрнулся, пытаясь одной рукой ухватиться за рукав серого пальто. Но, отчаянно взмахивая немеющей рукой, он поймал только пустоту, и, уже теряя сознание от удушья, он колотил и колотил свободной правой по клавише «Удалить».       «Удалить», «Удалить», «Удалить».       УДАЛИТЬ.       И в наваливающейся на Гэвина безвоздушной, пряной темноте вдруг загрохотал ужасающий лязгающий металлический гром, будто небо над Детройтом разорвалось на две огромные половины...       Кажется, это О`Гилви швырнул грязную медную турку в мойку.

✪

      — И как только тебя ещё с работы не попёрли, Майкл? Посмотри, бля, на себя в зеркало, тобой же детей пугать можно, вылитый бугимен.       Гэвин нарочно долго возился с замком, делая вид, что никак не может закрыть квартиру. Говорил он тоже намеренно громко, прикидывая, что Найнс, скорее всего, ещё дома и, может быть, даже выйдет, как вчера. Босиком и в своей пижамке. Славный Найнси-бой, бля.       Нахуя ему было нужно это утреннее коридорное рандеву, Гэвин и сам толком не понимал. Вернее, ему не хотелось думать о том, что он хочет, вот прямо до трясучки желает увидеть открывающуюся соседнюю дверь. Он бездарно тянул время, ковыряя замок и с натугой подшучивал над Майклом, который, казалось, пропускал мимо ушей все эти подколки. Коронер напряжённо сопел и постоянно хлопал себя по карманам, с озабоченным видом проверяя, не потерял ли он чего в квартире Гэвина. Рид, радуясь рассеянности своего беспокойного гостя, продолжил развивать тему знаменитого на весь Детройт майкловского распиздяйства.       — Только не говори, что ты охуеть какой внимательный и собранный работник, просто у тебя такие нетрадиционные методы работы. Стиль, блядь, пьяной обезьяны на месте преступления. Ты же повешенного от застреленного не отличишь без справочника судмедэксперта. Колись, Майкл, тебя там прикрывают, потому что колды́рят похлеще тебя или ты завёл роман с кем-то в департаменте?       — А вот и не угадал, Гэвс. Шерлок из тебя такой же паршивый, как из меня прима-балерина. Напоминаю специально для склеротиков: я ж блядский добрый католик и жене не изменяю. В горе и в радости вместе, Гэвс, если ты вообще знаешь, что это такое. Ну и ещё, мне пиздец как не хочется за поебушки на стороне жопой сковородки в аду остужать. Прелюбодеяние есть смертный грех. Ни одна, даже самая охуенная эякуляция не сто́ит сотни лет в преисподней. Простая арифметика, Рид.       О`Гилви произнёс это таким тоном, будто ежедневно отбивался от толпы разнузданных, на всё готовых блудниц с горящими похотью глазами, прижимая к своей тщедушной груди спасительное распятие и свадебное фото жёнушки. И, конечно же, Майкл не забыл о том, что нужно обязательно дать ответного словесного пинка Риду, который от вчерашнего мрачного молчания перешёл в режим утреннего говнения на весь мир и его обитателей:       — Знаешь, Гэвси, мальчик мой, не тебе меня критиковать. Я хотя бы не путаю кровищу с кленовым сиропом. Скажи спасибо, что я эту байку про твои вчерашние глюки всем парням в участке не рассказал. Но поверь, Гэвин, мне этого очень хотелось и если бы я не промолчал, то над тобой бы ржали до следующего дня Благодарения, уж будь уверен. Но господь учил нас прощать и быть милосердными ко всем божьим тварям. Поэтому тайну твоего проёба я унесу с собой в могилу.       — И чо? Ты ждёшь, что я на колени перед тобой упаду? Да я тебя прикрываю чаще, чем наседка яйца. А ты один-единственный раз удержался от того, чтобы не болтать своим помелом. Охуеть какой подвиг, Майкл. И вообще, посмотрел бы я на тебя после месяца недосыпа, — кисло заметил коронеру Гэвин, очень разочарованный тем, что никакой активности со стороны сто девятой не наблюдалось. Он скривился и добавил: — Поставь эксперимент, Майкл, и посмотришь, что будет. От депривации сна ты свой хер на третьи сутки с гремучей змеёй будешь путать. Кстати, в этом клоповнике было пиздецки темно, если ты не заметил, а у меня спектрометр в башку пока не вживлён. Да не скалься ты, бля! Ладно. Погнали уже, святой Майкл Детройтский, Хранитель тайны кленового сиропа.       Они, препираясь и припоминая друг другу старые грешки, прошли к лифту, и, когда его двери с приветливым мелодичным звоном разошлись в стороны, Гэвин скорее почувствовал, чем заметил периферическим зрением, что на него кто-то смотрит. Он знал кто и поэтому запретил себе оборачиваться. Но, когда О`Гилви, всё ещё шаривший по карманам и недовольно бурчавший что-то себе под нос, вошёл в лифт, Гэвин не смог удержаться.       Ричард Найнс стоял прислонившись к дверному косяку спиной, откинув голову назад, и смотрел на Гэвина странным немигающим взглядом. Это не был его обычный «Доброе утро, Гэвин»-взгляд. Он не был вопросительным или спокойно благожелательным. Он не был настороженным или вызывающим. Найнс смотрел на Гэвина как человек, который очень хочет что-то сказать. Что-то важное и срочное. Очень личное.       И Гэвину в этот момент пиздецки захотелось отправить ебучего Майкла на работу или на экскурсию в Альбукерке или на обратную сторону Луны. Захотелось отдать ему свой бумажник, одежду, мотоцикл, которого у Гэвина не было, и левую почку, лишь бы коронер свалил с горизонта. Лишь бы он заткнулся со своими «Нет, я точно проебал свой розарий где-то на твоём диване. Да, блядь, Гэвин, представь, я ношу с собой чётки, я же католик!». Он хотел, чтобы Майкл немедленно исчез. Может быть, тогда Гэвин решился бы подтвердить, что тоже очень хочет о чём-то поговорить со своим соседом из сто девятой. Подойти поближе и сказать что-то поощряющее и располагающее к приятной беседе. Типа элегантного «У меня что, на лбу хуй нарисован? Нет? А чо ты тогда уставился на меня, как кот на канарейку?».       — А, вот они, Гэвс! — Майкл даже заулыбался, тряхнув своими счастливо обретёнными чётками. Этот короткий костяной звук и радостный голос коронера вывели Гэвина из временного ступора. Он зачем-то ко́ротко кивнул Найнсу, будто здоровался или прощался, шагнул в лифт и нажал на кнопку, решительно отгораживая себя от возможности сделать глупость. Спасибо пресвятому Майклу Детройтскому, хранившему его от грехопадения и сотен лет в преисподней.       Не о чем Гэвину было разговаривать с соседушкой. Свяжешься с таким, как Найнс, и пошло́-поехало. И ещё неизвестно, что будет хуже: то, что Найнс его пошлёт при первом же намёке на сладкую еблю, или если скажет «Конечно, Гэвин, я же с детства мечтал выебать детектива, снимай штаны поскорее, сейчас всё оформим».       Состыковаться с ним пару раз, чтобы снять возникшее напряжение и побочные эффекты от спермотоксикоза, а потом расстаться добрыми друзьями не получится точно. Просто потому, что у Гэвина внутри начиналось какое-то щекочущее, будоражащее нервы оживление каждый раз, когда он к месту и не к месту вспоминал Найнса. А вспоминал он его часто: на работе, в машине, в ду́ше. Да. Чаще всего в душе. И О`Гилви со своими диагнозами «Это уже компульсия, Гэвин» почти не ошибся.       Дрочить утром и вечером, вспоминая то родинки, то шарф, то несимметричные длинные брови. Упираться во влажную кафельную плитку лбом и надеяться, что шум воды заглушает короткие стоны. Стискивать себя до боли, облизывать пальцы, представляя, что Найнс наблюдает за ним. Всё это была компульсия. Развившаяся зависимость, которая стала его серьёзной проблемой. Это была мания.       Гэвин отлично знал это паршивое и предательское чувство. Чувство, что встрял по уши, вляпался, въебался, залип, попал по полной программе, и любое телодвижение приводило только к тому, что эта неконтролируемая хуйня затягивала его всё глубже, как зыбучие пески. Отключалась способность мыслить рационально, искрили от напряжения резервные генераторы его здравого смысла.       Просчитывать риски? ОТКАЗ.       Строить прогнозы? НЕ ХВАТАЕТ ОПЕРАТИВНОЙ ПАМЯТИ.       Но нет. В рот он ебал все эти когда-то казавшиеся такими красивыми порывы «делай что хочешь и будь что будет!». Весь этот розовый, сладкий, как сахарная вата, налёт романтизма истаял мгновенно, когда жизнь в ответ на первые восторженные порывы звонко шлёпнула юного Гэвина Рида залупой по лбу и напомнила, что он не в диснеевский мульфильм попал. Озалупливаться Гэвин очень не любил. И учился он быстро, как любой пацан из депрессивного района, и поэтому при повторных симптомах этой стрёмной болячки «лю-БО-БО-вь», которая превращала его в радостного, пускающего слюни идиота, он предпочитал благоразумно съёбывать, помахивая средним пальцем на прощание.       Именно потому, что он уже вляпывался когда-то, Гэвин мог легко предположить, что с ними обоими будет, если он поддастся на блядскую найнсовскую провокацию. Если поведётся на эти взгляды, вопросы и угодит неосторожной ногой в любезно приготовленный капкан. Он мог бы рассчитать, что случится с ними потом с примерной точностью до девяноста девяти целых и девяти десятых процента.       Никаких «поебёмся-разойдёмся и будем дружить семьями» им точно не светило. Нет. Только не с этим застенным мудаком, который снится по ночам и облизывает его во сне так, что гэвиновским стояком можно орехи колоть. Дело пахло либо свадебными колоколами, либо, что гораздо вероятнее, учитывая любовь Найнса опылять всё, что движется, расчленёнкой и последующим пожизненным приговором для бывшего детектива Гэвина Рида.       — Да в пизду тебя! — несдержанно прошипел Гэвин, очень ярко представляя, как он шинкует Найнса, орудуя здоровенным окровавленным мачете. На это Майкл немедленно и очень злобно ответил, расценив эту реплику как коварную попытку избавиться от себя:       — А вот хер тебе в гры́зло! Попробуй только не довезти меня до работы! Я тебе устрою десять казней египетских, Рид. Кинешь меня и узнаешь, что с ирландцами шутки плохи, точно тебе говорю.       Привычно перегавкиваясь, они вывалились из лифта в фойе, где Гэвин немедленно встретился взглядом с какой-то незнакомой, очень стильной женщиной, которая гля́нула на него вскользь, как на предмет интерьера. Однако этих нескольких секунд ему вполне хватило, чтобы заметить, как она еле уловимо приподняла свою великолепную, тщательно скорректированую, прокрашенную и уложенную в косметическом салоне бровь. Это микродвижение, явно адресованное парочке потёртых, небритых мудаков, напомнило Гэвину о том, что Ричард Найнс, конечно, крупная, но далеко не единственная заноза в его заднице. И он едва удержался от злорадной ухмылки, когда до розоватых ноздрей чистенького носика этой леди донёсся неотразимый шлейф концентрированного коронерского аромата. Это была слабая, но всё-таки компенсация за то, что на него в его же доме смотрят как на просроченное саши́ми в дорогом ресторане.       По старой привычке просканировав холл, Гэвин заметил у стойки консьержа знакомый полиэстеровый пиджачишко, никак не желавший сидеть по фигуре своего вертлявого хозяина. Гэвин удовлетворённо заметил, что остроносый шакалёнок тоже узнал его: плечи подались вперёд и вверх, он весь съёжился, а глаза забегали из стороны в сторону, будто риэлтора поймали на горячем. Он так ощутимо напрягся, что Гэвин хмыкнул, подходя к нему, и с фальшивой заботой спросил:       — Эй, как там дела на рынке недвижимости? Белужья икра на завтрак, минет от топ-модели на ужин? Или комиссионных всё ещё не хватает на золотой па́ркер и костюмчик от Армани?       Шакалёнок всё же оказался немного умнее, чем выглядел на первый взгляд. Он тщательно обдумал ответ и промолчал, понимая, что сходиться в словесном поединке с тем, у кого язык явно лучше подвешен, сейчас точно не стоит. Он с виновато-заискивающим выражением кивнул, покорно соглашаясь с выводами Гэвина, и плотнее прижал к себе драгоценную планшетку. В это же мгновение в голове Рида вдруг мелькнула шальная мысль, которая была одновременно совершенно невменяемой и очень разумной.       Риэлтер. Недвижимость. Цены на квартиры на пике. Мысль о том, чтобы пустить на порог одну из этих жадных, щёлкающих зубами тварей, уже не казалась ему предательской. Всё равно от его дома, от его заповедных джунглей, где он знал каждую тропинку и каждого бабуина, нихуя не осталось. Одни только гэвиновские воспоминания. Пора уже это признать. Он здесь был так же уместен, как татуха «Еби. Воруй. Голосуй за демократов» на лбу школьного учителя.       Он может продать свою хату и свалить. Назначить самую ебанутую цену, и эти шакалы добудут ему покупателя. И Гэвин сможет свалить куда угодно. Хоть в славный пригород, хоть в тихий непримечательный район, заодно прилично пополнив свой банковский счёт после переезда. Сможет уехать хоть в Канаду, хоть дауншифтером в Тайланд, если ему внезапно настоебенит работа в полиции. Это стоило серьёзно обдумать, а не строить из себя последний оплот несуществующего мира.       И Гэвин записал номер охуевшего от такого поворота событий риэлтора. Он пропустил длинное незапоминающееся и очень скучное имя мимо ушей. Шелдон-Хуелдон или Алистер-Мудалистер, да ещё и непроизносимая фамилия. Нахер надо забивать голову? Без долгих размышлений Гэвин присвоил контакту ёмкое определение: «Шакал ебучий».       Таким образом, зоопарк в его телефонном списке пополнился новым обитателем. Гэвину всегда так было проще. С одной стороны, бабуля Рид говорила, что людей обзывать нехорошо. А с другой, она сама не стеснялась называть соседушек грязными животными, приучая внимательного внучка видеть в людях черты представителей животного мира.       Миссис Варга — старая, греющаяся на солнце черепаха. Неповоротливая, древняя и морщинистая. А мистер Фриман — тот был вылитая рыба-капля, вечно мокрый от пота, бледный даже в разгар лета и унылый, как беседа за игрой в лото в доме престарелых. А вот сутулый и бледный, как поганка, Камски из сто одинадцатой был довольно обманчивой фигурой. Выглядел он, на первый взгляд, как нёрд-отшельник. Вечно накидывал на голову капюшон, когда выходил из квартиры, и тщательно старался не встречаться ни с кем взглядом, будто он был звездой инкогнито или преступником. Но Гэвин отлично разглядел немигающие круглые глаза и острую линию челюсти соседа, который выходил из своей хаты только за жрачкой. И делал он это примерно раз в месяц. Рептилоид ёбаный, а не человек.       Переняв таким образом некрасивые, но довольно удобные привычки бабули, Гэвин справедливо решил, что вместо того, чтобы вспоминать, что за очередной «Джонни Смит Дж.» его беспокоит, он мгновенно понимал, кто именно ему звонит, если видел что-то вроде «Кобра очковая. Бухг. ДПД» или «Хуеносый гамадрил. Серв. Хаммтрамк», или «Блядоящер Аризонский».       Настоящие человечьи имена, без унизительных рифм и оскорбительных уточнений, носили в его списке только избранные. Высшая каста. Хотя вот Фаулера иногда мучительно хотелось обозвать если не грубо, но как-нибудь метко за его бульдожью хватку и нечеловеческую внимательность. Будто у него глаза даже на жопе были. Но Гэвин держался изо всех сил. Начальство всё-таки, а не какой-то хуй с горы.       Тоби-Хорёк, несмотря на свою кликуху, которой он даже по-своему гордился, был без колебаний причислен к людям. О`Гилви, с большим трудом, но всё-таки тянул на хомо эректус, хотя он не всегда был в состоянии к хождению в этом самом положении эректус. Особо приближённые получали иногда ласковые прозвища, но их с годами становилось всё меньше, пока в списке не осталась только одна «Тин-Тин» — офицер Чэнь, которая могла ещё выносить говнистый характер Гэвина и вообще славилась на всё отделение крепкими, как стальные канаты, нервами.       А вот Найнса в телефоне Гэвина не было. Он мог бы спросить номерок соседа у Хорька, но не стал. Зачем? Чтобы, пропустив вечером пару порций алкоголя, совершенно случайно промахнуться мимо какого-нибудь контакта и услышать голос Найнса в трубке? И что тогда? Молчать и шумно дышать носом, как ебучий маньяк во второсортном ужастике? Записать какую-нибудь оборванную фразу Найнса на диктофон и потом до ожогов на ладонях натирать свой хабанеро, поставив запись на повтор?       Нет, у него не было номера Найнса. Но если бы был, то Гэвин не присвоил ему унизительную животную кличку. Всё-таки Найнс мало был похож на животное, а вот Гэвин рядом с ним — да. Чистой воды скотина. Примитивная, кусачая, ядовитая и неприрученная. Детективус Хуеплётус, млекопитающее семейства хищных долбоёбусов.       Гэвин, конечно же, внёс бы соседа в список не под официально-скучной записью «Ричард Найнс». И даже не под задорное «Ричи-Хуичи». И не тематическое «Найнсеньо-Халапеньо». Гэвин точно знал, что записал бы его как «Девятка». Потому, что Ричард Найнс был не человек. Это было нечто, что нельзя записать сраными буквами. Ебаное неописуемое нечто. Такое только безразличными, спокойными цифрами вбивать. Секретным кодом. Морзянкой. Лишь бы не проговаривать вслух или про себя его сочащееся ядом в месте раскола имечко.       Просто Найнс. Его девятый вал. Девять кругов его персонального ада. Попытка набрать спасительное девять один один, обрывающаяся в самом начале, потому что нет никакого смысла звонить в службу спасения, если тебе нахуй вышибли мозги, только зря линию будешь занимать.       Найнс — это точка отсчёта, и Гэвин был уже готов покорно продолжить, признавая своё поражение.       Девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один...       Съеби уже отсюда, Гэвин Рид. Тебе здесь никто не рад.