Mad world

Перерождение

***

      Холод словно пробрался внутрь своей сжимающей сердце в маленький камушек лапой. Я усердно гнала воспоминания, но не вышло: в последний раз я чувствовала приблизительно то же самое месяц назад, осев на холодный пол Холла, униженная и поверженная своими же усилиями. А душа раскалывалась на части, и это застывшее в холоде под зачинающимся сумраком место казалось самым подходящим. Будоражащая тишь темнеющего леса откликалась внутри, словно я смотрела в саму себя.       За величественным, отталкивающим холодностью особняком скрывался целый мирок, казавшийся куда более приветливым даже под снежным покровом. Под недрами скрывался еще один этаж: окна выходили на другую сторону дома, а заметенная дорожка вела к накрытому на зиму бассейну. Я сидела на краю, свесив ноги с небольшого утеса, всматриваясь в даль, таящуюся за стволами могучих елей. Кажется, за ними было нечто, напоминающее дорогу: неширокая долина шла мимо дома, а за ней стояла густая чаща леса. Наверняка она как-то соединялась с другой дорогой и вела в город — больше просто некуда.       В ушах отчего-то фантомно зажурчала вода, изящно огибающая камни, зашелестели листья невысоких кустарников, а в нос ударил аромат свежей, едва пробудившейся от морозов хвои. Картинка ярким пятном встала перед глазами, и мурашки пробежались по позвоночнику — такую неожиданную яркость она имела.       Рука неосознанно потянулась вперед, за теплом грез, и развеяла туман, являя глазам угасающий в сумерках зимний лес. Я легко соскользнула с края, на удивление удачно приземлилась в рыхлый снег… Что-то так нестерпимо потянуло вперед, к себе, словно зацепилось крюком за мое сердце и тащило невидимой, стальной нитью. Глаза окончательно отвыкли от искусственного света, источаемого окнами — я больше не оборачивалась — и стали отчетливее распознавать детали. Протоптанные тропинки вели вперед, сквозь редкие деревья, навевающие мистическое чувство покоя, какого-то мертвого, но не вызывающего страх. Лишь в одном месте пришлось отодвинуть колючую еловую лапу, опустившуюся под тяжестью, уколоть покрасневшие пальцы, поморщиться от россыпи снега, упавшего на лицо, прежде чем оказаться на странной просеке.       Я отдалилась от стволов по пологому склону, не находя ничего общего с дорогой. Не было ни колеи, ни линии электропередач. Может быть, в пору таяния снега здесь образовывался ручей? Выросшая в большом городе и напрочь неискушенная в этих вопросах, я бросила эту загадку и оглянулась. Все же заблудиться в лесу не входило в планы: слишком ненатурально разворачивать подобную драму. Да и теплый свет окон мелькал сквозь деревья.       Поморщившись, прислушалась к доносящемуся словно издали потрескиванию. Сердце дрогнуло и сжалось, забывая все то спокойствие, которым его окутало это место. Я абсолютно не была готова к возобновлению диалога, не думала, что сказать и чем ответить, не хотела ни остаться, ни уехать. Совсем не успела подумать.       Треск действительно приближался, и в следующую же секунду в лицо ударил яркий луч света, заставивший чертыхнуться и закрыть рукой глаза. — Тебе не хватило сегодняшних прогулок? — устало поинтересовался мистер Каллен и — ну спасибо большое — перестал слепить меня фонарем, чуть опустив его. — Да я лучше тут насмерть замерзну, чем выслушаю очередную лекцию, как использую мозг не по назначению и во вред окружающим, — я гневливо фыркнула в сторону света, перенеся вес на другую ногу, и нахмурилась, проследив путь световой полосы. Она медленно спустилась по мне к ногам и беспорядочно оставленным следам, влажным отчего-то.       Пауза была короткой: — Немедленно вернись, по своим следам, — по обычаю игнорируя мои слова, произнес мужчина с напряженной вкрадчивостью, которая лишь подлила масла в огонь. Из груди вырвался возмущенный выдох, и я всерьез вознамерилась не сходить с этого места в угоду его приказам. Да, сейчас побегу, как бы не так! — Мэдисон, — в основном сдержанный, сейчас он вдруг слишком тронулся моими словами, начав выходить из себя. Как-то рано, теряет хватку. — Сделай, как говорю, прекрати артачиться сейчас же. — А иначе что? За шкирку меня притащите? — я не собиралась сдаваться, хотя тон волновал и будил странное, щекочущее живот чувство безосновательной паники. Корни волос стали дыбом, а по спине пронесся неприятный холодок. Не боюсь я его, ясно! Но тело думало по-другому… Ниспосланный взгляд, действительно внушающий подчиниться, сбил дыхание и вырвал землю из-под ног, но ощущение было слишком реальным. Я падала, падала в бездну, как в страшных снах, липких кошмарах, где тело падает на ровном месте, в глазах темнеет, и мозг сразу просыпается. Сердце колотится, но все оказывается сном. Все было неотличимо, только я не проснулась, продолжая падать, не успев даже закричать: ужас застыл в голосовых связках, я не могла пошевелиться, словно пространство схлопнулось вокруг меня.       В то последнее мгновение, захваченное глазами, яркий луч фонаря пошатнулся и пронзил небо.       В следующее — я обожглась и одновременно покрылась леденящим холодом. Он сковал тело и очистил разум, заставив забыть все, кроме одной мысли из двух слов и пяти букв. Она ярко горела в темной мути перед глазами, но я не могла прочесть, разобрать букв...       Наверное, опять прорвало старые трубы, и горячую воду отключили. Как до дрожи мерзко... Я оглянулась, пытаясь пошевелиться, но это простое действие отчего-то было так сложно выполнить... Кто курил в ванной? Интересно, это тянет из квартиры снизу, или у музыкантов по соседству снова творческий кризис?       В голове громкий стук в унисон с сердцем, настолько громкий, что кажется, будто сама голова пульсирует и прямо сейчас взорвется. От адреналина в крови все тело бросило в жар.       Инстинктивно вскинув руки, я пыталась ухватиться за что-нибудь, но они скользили по гладкой поверхности, к которой поднимались пузыри воздуха изо рта. Наконец, едва дотянувшись до шершавой выбоины, я вцепилась в нее, но как бы я ни карабкалась, края были скользкими и острыми, а в спину подталкивала невидимая сила, словно пыталась унести. Рука обессиленно сорвалась, и меня охватила паника, по спирали стаскивая во тьму. И оставалось лишь угасающим сознанием наблюдать, как мышцы поражались ледяной водой, как переставали сопротивляться.       Тогда, именно тогда, когда я подумала, что навсегда останусь в этом бурлящем кошмаре, меня уверенно потянуло назад, преодолевая течение. За секунды вытащило из глухого, ледяного плена наружу. Я скривилась, когда вода брызнула с губ на землю, и закашлялась, пытаясь избавиться от ее остатков в легких. Холодный воздух обжигал изнутри, и казалось, будто я не могу дышать, лихорадочно отползая дальше и хватаясь за все вокруг, не понимая, где верх, где низ у этого переворачивающегося мира.       Только когда шум стал стихать, я услышала будто бы издалека успокаивающий голос, не различая даже слов. Ощутила, как тряслось тело, как сзади его прижимали к себе, крепко, обхватив руками, словно защищали. Не ранили, не причиняли боли…       Прошло несколько циклов дрожи, прежде чем я стала вспоминать и осознавать все вокруг, до и после. — … Нет, ты жива, все закончилось, — он будто отвечал… Неужели я что-то говорила?.. Теплое, такое же частое дыхание касалось кожи прямо за ушком. Я задержала дыхание, пытаясь перестать так трястись, но все без толку. Вокруг стало совсем темно, однако я не испытывала желания уходить. Было безумно холодно, но в его руках — хорошо. Так давно не было. — Я не утонула?.. — вдруг заговорило что-то внутри, что-то едва узнаваемое, негласное с разумом, что-то звериное. И одновременно жалкое — словно утопленный в ведре котенок, над которым все-таки сжалились в его последний момент. — Нет, ты в безопасности, — уверял мужчина, заставляя себе верить. Вдруг в груди отпустило, и я смогла немного расслабиться, не вжимаясь так сильно. Тут же ослабли и его руки. Резкими движениями начали стягивать с меня куртку, откинутую в последствии в сторону. Через мгновение на плечах и туловище оказалось что-то более сухое и теплое, но вместо того, чтобы отдавать тепло, делило со мной холод. — Черт, — пробормотала я сквозь стучащие зубы и обернулась к куртке, — т-там же был телефон!.. — в отчаянии воскликнула, но тут же потрясенно ахнула, оказавшись в воздухе, в объятии (если это таковым можно было назвать) надежных рук. — Едва не утонула и волнуешься за такую мелочь? — пожурил мистер Каллен, поднимаясь по злополучной тропинке, а я прижалась ближе, закатив глаза. — В этой мелочи было очень много важного, — буркнула, тем не менее, не испытывая особого разочарования. Кажется, на фоне произошедшего меня вообще теперь невозможно было расстроить. — Ты — по-настоящему важное, — без вычурных интонаций произнес он, но сердце так громко забилось… — А телефон остался в гостиной.       Я улыбнулась, не зная, чему именно. Странная эйфория укрыла сознание от печалей и треволнений; осознание, что я жива вопреки тонкости того волоска, на котором оказалась от смерти, сияло в разуме. — Иногда мне кажется, что я видела китов, — в каком-то терпком дурмане пробормотала я, уткнувшись носом в плечо, вдыхая любимый запах. Повторив то же самое в мыслях, я усмехнулась. Язык заплетался. — Хотя никогда их на самом деле не видела. Вы не знаете, что со мной?.. — Похоже на… — мистер Каллен заговорил каким-то страшно непонятным научным языком, словно резко наша беседа стала транслировать латынь. Грудь завибрировала, и я не смогла сдержать смех, прерывающийся стуком зубов. — Все еще тяжело дышать? — Видимо, получилось хрипло, раз он так серьезно спрашивал... — Нет, уже нет. — Боль в груди держалась, но уже утихала.       Кажется, когда меня поставили на ноги, в незнакомой спальне на третьем этаже, с меня капало. Чувствуя себя не много не мало плохо отжатой тряпочкой, я обняла себя руками и, трясясь, опустилась на краешек кровати, пока мистер Каллен скрылся за дверью ванной. Комнату заполнил шум воды и ее влажный, душный запах.       Вернувшись, он проинструктировал меня насчет чистых полотенец и еще пары мелочей, но информация прескверно усваивалась.       А вы ко мне присоединитесь? А поможете согреться? А мне потом без одежды ходить или голой? Все эти вопросы я, естественно, задала. Вернее, успела задать, пока меня силой не закрыли в ванной, где уже было тепло от пара.       Что ж, чуть не умерев, я же не буду сдерживаться и руководствоваться тактом?..       Ничуть не жалея, я встала под обжигающие струи, но уже через несколько минут мое мировоззрение круто поменялось. Мозг оттаял первым. — Блять! — а тело, согретое снаружи, но все еще ледяное внутри, плохо слушалось, и из ванной я вылезла крайне неуклюже: зацепилась за коврик и полетела на раковину. Благо, успела вовремя опереться на кафельную столешницу, отделавшись малыми жертвами — когда-то ровным рядом тюбиков, ныне разбросанных по полу. Однако я и думать о них забыла, когда взгляд сам собой упал на руки, покрасневшие, местами багровые, с ссадинами и ранками, из которых сочилась кровь. Я выпучила глаза, удивляясь, как не заметила раньше. — Твою мать, — я пораженно выдохнула, совсем не представляя, как и чем их обрабатывать.       С трудом сглотнув, я подняла взгляд на зеркало и понадеялась на сносный в остальном вид. Впрочем, так и оказалось, но не более. Я выглядела как взъерошенный еж, глаза по-прежнему горели ошеломлением, словно бездомный погорелец, пять минут назад принимавший душ, а сейчас наблюдающий, как тлеют останки его жилища.       Смирившись с этим, я подставила руки под кран, но вера, что вот так раны и затянутся, была ничтожна. Эффект от горячего душа постепенно проходил, и дрожь возвращалась. Я часто задышала, отдернув кисти рук от воды, и потянулась к полотенцу. Возможно, какой-то отдаленной частью сознания я понимала, что идея была не из лучших, но в тот момент все, чего мне хотелось, это замотаться во что-нибудь. Скрыться от внешнего. Только полотенце оказалось предательски белым, и, в очередной раз поправив его, я обнаружила кровавые следы повсюду. — Вот ужас, — прошипела я, морщась не то от боли, не то от осознания, что рано или поздно мне все-таки придется выйти. Неосознанно сделала пару шагов назад от двери. Она выглядела угрожающе молчаливой. С чего я вообще по умолчанию стала считать, что за ней никого нет? Когда вполне логично то, что мистер Каллен все еще ждал там. Ждал, и это длилось уже... достаточно долго. В чем я должна появиться перед ним, м? В окровавленном полотенце как в каком-то дешевом хорроре? Уж лучше голой. Но через мгновение мысль показалась чересчур смелой, и я отмела ее.       Затем я попыталась успокоить себя тем, что не слишком шумела (хоть это и было ложью, ведь я сушила трусы феном), и вообще решила, что мужчина давно ушел, не потратив столько времени впустую, только чтобы убедиться, что я не утонула снова.       Действуя в порыве этих хрупких убеждений, я решительно распахнула злополучную дверь в спальню и наткнулась на его взгляд. — Все в порядке? — было первым, что он спросил, поднявшись с края постели. Выглядел по-настоящему обеспокоенным. И еще так, словно стена была прозрачная, и он видел все-все, но это, возможно, надумано… Боже, а что я наговорила ему, прежде чем туда уйти, а?!.       Слова застряли в горле, поскольку я так и не придумала, что сказать, и я слегка нервно закивала. Можно было и не отвечать, в принципе: по моему виду сразу ведь можно заключить, что я абсолютно в порядке. — Согрелась? — мистер Каллен продолжал оценивать меня взглядом, сложив на груди руки, а я впечаталась в дверь, продолжая кивать. — Голова больше не кружится? — Нахмурившись, я обратилась к своим ощущениям и отрицательно качнула головой. Кажется, он все же понял, насколько бесполезно было что-либо спрашивать у меня в этот момент, и заметил, в каком состоянии были мои руки, но почти не подал виду, не став смущать еще больше. — Одевайся, я буду за дверью.       Наконец, выдохнув, как только раздался тихий хлопок, я подошла к кровати. Грузно опустилась на все еще теплое место, почему-то лишь сейчас ощутив усталость. Поодаль лежали мои вещи (помимо той абсолютно мокрой кучки в ванной), а рядом — аккуратно сложенная темная футболка, мягкая и пахнущая каким-то вкусным порошком. Достаточно большая для Элис — так я заключила, натянув на себя и взглянув на прикрытые бедра. Было бы странно, если бы она принадлежала Эдварду, так что, методом исключения… Мысли заставили улыбнуться, несмотря ни на что. Экстраординарность вечера выдал лишь мой истерично-рваный выдох. Волосы мокрыми сосульками падали на плечи, но я лишь промокнула их полотенцем. Почти идеально высушенные феном трусы спрятались под футболкой. Теплые носки, тем не менее, почти наверняка принадлежали Элис… Если, конечно, мужская половина Калленов не отдавала предпочтение сердечкам.       Слава богу, мне на глаза не попалось зеркало, иначе я точно бы не вышла из комнаты. А так — сладостное неведение. Хотя не скрою: задержавшийся взгляд мистера Каллена мне польстил. — Идем, обработаем твои руки.       Я кивнула, снова, словно вообще потеряла способность говорить или как-то менять ход судьбы, и оставалось только наблюдать, на все покорно соглашаясь. Пытаясь предугадать путь, я рассудила, что мужчина приведет в свой кабинет, но мы все шли и шли, даже спустились на первый этаж: тогда закралось подозрение, что сейчас меня и выставят за дверь в этом премилом виде, не благодаря за беспардонное вторжение. Но мы прошли главный вход и скрылись в темноте незаметного холла, пахнущего корешками старых книг. Я покосилась на мужчину: между нашими руками были жалкие дюймы — и тут же скользнула взглядом вниз. Сколько еще таил этот особняк?       Мы вышли на небольшую площадку над гостиной, по центру красовалась высокая, пушистая ель, украшенная точно как на открытках. Не удивительно, что стояла она именно здесь: в других комнатах она бы ни за что не уместилась. Опомнившись, я прикрыла рот, но не могла отвести взгляд, ведь в полумраке игра маленьких огоньков просто завораживала.       Если я не ошибаюсь, мы оказались в той самой комнате, из окон которой был вид на лес за домом. Вероятно, летом можно было присмотреться и увидеть реку… Мороз прошел по коже. По левую сторону вниз вела лестница, к дивану и креслам, чуть в стороне стоял черный блестящий рояль с композицией из еловых ветвей и свечей на крышке, на противоположной входу стене висело широкое панно в желто-оливковых тонах, а справа в укромной нише покоилась небольшая библиотека. Но рождественская ель неотвратимо приковывала взгляд.       Аромат смолы и дерева наполнял легкие, даря чувство умиротворения.       Почему-то открывшаяся картина показалась сюрреалистичной для этого дома. — Элис каждый год настаивает, — пояснил остановившийся рядом мистер Каллен, словно все мои вопросы были написаны на лбу, — для нее это важно. — Так красиво, — едва ли осознанно, одними губами прошептала я.       Загипнотизированная, я не заметила, что мы уже сидели внизу.       Мы долго молчали. Поджав под себя ноги, прикрытые пледом, я облокотилась рукой на подушки дивана, сидела и наблюдала за плавными движениями мистера Каллена, смешивающего разные малоприятные на вид консистенции в пиале. Тем не менее, вкуснопахнущие. На журнальном столике был достаточно странный набор: баночки с лекарственными мазями, стакан для виски (пустой, но еще хранящий терпкий аромат и маслянистые капли на стенках) и кружка с горячим, крепким чаем.       Я затаила дыхание, мужчина потянулся ко мне и взял за руку, чуть нахмурившись, осмотрел порезы. Сделал вид, что не заметил, как я мелко задрожала от близкого контакта, от тепла его рук, от вида моей ладони, утопающей в его. Шумно втянув воздух и рвано выдохнув, я хотела выжечь происходящее на подкорке мозга, сохранив до конца дней.       Жар от спиртного медленно распространялся от желудка, разгоняя кровь, но холод словно засел внутри, под потеплевшей сверху кожей, словно в самих костях. Выпито было довольно немного в свете приобретенного иммунитета к алкоголю, но и этого количества хватило, чтобы развязать язык.       И дело было не в тишине, нет, она не была неудобной. Просто сердце неприятно колола мысль — мы не договорили. Не объяснились до конца, переключившись на обмен претензиями. На этот раз стоило сделать все правильно, прервав тенденцию к деструктивным диалогам. — Вы правы, я не имела права влезать в вашу жизнь, это слишком личное… Я просто не хотела, чтобы вам было больно, — я поморщилась и тихо зашипела, когда кожу на руке зажгло. — Больно? — Не знаю, к чему относились эти слова, но я на всякий случай кивнула. — Невозможно отнять у человека его боль. Она только его. И излечиться он может только сам. Никто не сделает это за тебя, даже если очень хочет помочь.       Я завороженно слушала спокойный баритон, не отрывая взгляда от чарующих синих глубин его глаз, но внутри кольнуло. — Элис сказала… — нехотя начала я, чуть склонив голову, но была перебита: — У Элис свое видение ситуации, — мистер Каллен слабо улыбнулся, — она сгущает краски, потому что волнуется. Точно так же, как за Эдварда, но он дает веский повод: его боль разрушительна, он не научился контролировать ее, принимать. — А вы умеете? — Во всяком случае, она не мешает мне жить, — после красноречивого взгляда и недолгой паузы ответил мужчина, я сама отвела взгляд — тяжесть прошлого была почти невыносима, и я прекрасно понимала Элис, неутомимо борющуюся с этим. — Элис искренне хочет, чтобы я перестал испытывать эту боль из года в год, но это мой крест и мне с ним жить. Я не хочу забывать, хоть это и тяжело, — он ненадолго прервался, но я чувствовала, что это еще не конец. Задумчивая вуаль окутала красивые черты лица. Он аккуратно положил мою руку и взял другую, тут же прикладывая тампон. — У тебя есть тот, по кому ты тоскуешь? Кого уже не вернуть?       Неожиданный вопрос сжал сердце в стальном кулаке, и я сглотнула, прогоняя жгучую пелену с глаз. — Есть. — Ты согласилась бы расстаться с этой болью?       Нахмурившись, я задумалась, что никто не говорил мне этих слов. За положительным ответом обычно шли сочувствия. — Нет, — я покачала головой, — теперь я понимаю. Но Элис хочет, как лучше… — Безусловно. Однако я не собираюсь принимать ее заботу в форме терапии или пытаться переубедить ее. У всех есть границы.       Тогда почему вы впустили меня в свои?..       Вопрос так и не прозвучал, застыл в воздухе, практически осязаемый. — Пей, остывает, — тихо напомнил он, и я вздрогнула, потянувшись за кружкой. Стенки обожгли пальцы, но чай действительно оказался не таким уж горячим. Совершая небольшие глотки, я наблюдала за тем, как мужчина, бережно держа мою ладонь, втирает в нее мазь.       Его руки были такими же, какими я их запомнила почти год назад: большими и нежными, хоть и слегка мозолистыми, с изящными пальцами и паутиной зеленоватых вен под светлой кожей. — Спасибо, что вытащили меня из воды, — вдруг нарушила я тишину, неожиданно даже для себя. Руки не дрогнули и не остановились, но мистер Каллен посмотрел на меня. Бесстрастно и, кажется, ничего не имея в виду. В таинственной темноте глаз отражались огоньки гирлянды. Из вод этого океана меня не нужно было спасать: я с удовольствием в них тонула, испытывая трепет от пугающих, темных глубин. Говорят, океанические до сих пор до конца не изучены; получится ли у меня исследовать его, невзирая на опасность, сопротивление волн и величественно бушующую стихию? Да или нет — мое место на дне их, на самом дне, откуда уже никогда не подняться.       Он так и ничего не ответил, будто произошедшее было само собой разумеющимся. — Будешь мазать каждый день, и скоро заживет, — напутственно проговорил он, словно я сидела на приеме в смотровой.       Я шутливо вскинула брови. — Вы же, если мне не изменяет память, хирург, а не… ну, тот, кто этим занимается?.. — Верно, но я еще и отец непоседливого ребенка. — Это вы про Эдварда? — я сдавленно хихикнула, представив, как мистер Каллен залечивает его содранные коленки. Почему-то образ мальчишки представился слишком ярким и характерным Эдварду, не позволяя усмешке сходить с губ. Как он бегал — абсолютно такой же, как все дети, ничуть не исключительный — и швырялся какими-то камнями… Мужчина тоже улыбнулся, закручивая крышечки на банках и вытирая руки. — Нет, он все же отдает предпочтение музицированию.       Сердце вновь сжалось от неоформленной мысли. Я скосила взгляд, себя не обманешь. Мы не договорили. — Мне все равно, — выдохнула я, мистер Каллен остановился, устремив долгий, печальный взгляд в пустоту. — И то, что я сижу сейчас здесь, а не плыву вниз по реке, означает, что вселенная на моей стороне. — Что, если она решила дать тебе второй шанс? Об этом ты не подумала? — рассудительно спрашивал он, и я устало прильнула к подушкам, прикрыла глаза. Боже, сколько еще слов мне нужно сказать, чтобы убедить?..       Предполагаю, его мысли были примерно в этом же ключе. — Переосмыслить все и остановиться, — продолжил он, вероятно, думая, что я сдаю позиции, — пока не поздно. Тебе не видно, по какой грани ты ходишь, но, поверь, мне видно прекрасно. И то, что ты выбираешь, далеко не лучший вариант будущего. Ты не готова умирать, сопротивлялась, так почему осознанно тянешься к тому, что разрушает? Мой мир проклят. — Как же вы тогда существуете в этом… проклятом мире? — не выдержав, я выпрямилась, отразив атаку. — Моя семья принадлежит ему, мне приходится. Разрушать в том числе. И если я вижу человека, которого могу оградить от этого, не могу равнодушно распахнуть двери. Каким бы приятным это ни казалось, яд тоже бывает сладок, а противоядие — тошнотворно.       Нутро чувствовало, что мужчина говорит правду. Я всячески пыталась скрыть волнение, но тело боялось, оно было подвластно ему и сейчас скручивалось в тревоге, веря голосу, веря взгляду. Мистер Каллен умел объяснять весьма доходчиво, но мое сердце умело отражать любую его угрозу. Умело противостоять и не слушать сигнальные сирены инстинктов.       Дернув уголком губ и приободрившись, я расправила плечи. — Я не поменяю мнения. Не отступлюсь, даже если узнаю, что вы младенцев на заднем дворе закапываете. Мистер Каллен... — Ты не понимаешь, о чем говоришь, — мужчина покачал головой с такой тяжестью на душе, что сердце защемило. Он нагнетал обстановку, наталкивая на мысли, что есть что-то еще, чего я не знаю. Много чего, на самом деле. Что информация, добытая в музее Квилетов, была ничтожной льдинкой, случайно упавшей с вершины айсберга. И тем не менее, я оставалась при своем мнении. — Понимаю, — спокойно возразила, вернув пустую кружку на стол, подвинулась чуть ближе и попыталась перехватить взгляд. — Если вы прокляты, значит — я тоже. Даже если я узнаю что-то страшное или увижу, я не хочу, чтобы вы каждый раз задумывались, не считаю ли я вас кем-нибудь другим. Нет, потому что... я знаю вас таким, каким никто не знает. Настоящим, самим собой, — я грустно усмехнулась, когда события, произошедшие почти год назад, предстали яркими вспышками воспоминаний. — Ведь незачем притворяться перед девушкой на одну ночь, верно?       Все вдруг вспыхнуло, вся я — полыхнувший фитиль, но, что бы ни увидели широко раскрытые глаза и ни почувствовало застывшее тело, я им не поверила. — Виски у вас какой-то, — задыхаясь, прошептала я, — галлюциногенный. — Почему? — абсолютно бесстрастно спрашивал мужчина, но огонь в глазах, позволивший мне разгореться, говорил об обратном, что я не сошла с ума. — Потому что… потому что мне кажется, будто вы меня целуете, — на одном дыхании произнесла я, мелко задрожала, с надеждой глядя, все еще не до конца поверив в происходящее. До того момента, как мистер Каллен, перестав мучить долгим, задумчивым взглядом, снова склонился к моему лицу и припал к приоткрытым губам, обрывая дыхание. Я блаженно опустила ресницы, полностью отдавшись ему, без сопротивлений попав в сладкий плен.       Да я была готова умирать и возрождаться каждый день, только чтобы почувствовать это вновь.       Все внутри переворачивалось, снова и снова. Неужели в этом плену желаний я была не одинока? Я знала, но почему-то не верила, зажмурившись, ощущая тепло рук, движения губ, которым не успевала вторить, словно тело не оттаяло окончательно и плохо слушалось. Меня, по крайней мере. Стоило ему поманить, оно было готово, обесценивая все те усилия, что я потратила, высушивая трусы феном. Вот уж действительно бесполезное занятие.       С трудом давила улыбку, когда он жадно сминал мои губы своими, отводил мокрые волосы от лица, задерживая руку на затылке. Испытывала и счастье, и страх одновременно: что, если я заигралась фантазиями? Что, если вообще не выжила, погружаясь за мгновение до смерти в мир сладких грез?       Боясь пошевелиться, я несмело потянулась вперед и положила ладонь чуть выше сердца, пыталась убедить себя, что все правда. Но неровный, ускоренный стук под пальцами говорил лучше всяких слов. Незаметно оголенное бедро накрыла горячая ладонь, властно продвигаясь выше, и я отразила действие, едва не вынырнув из собственного тела от волнения. Но я однозначно проигрывала, поскольку он касался кожи напрямую, распаляя ее и мешая думать, а мои пальцы скользили по ткани брюк и, как мне казалось, не производили того же впечатления, что на меня… Незаметно они наткнулись на что-то твердое, тут же отпрянув, и опровергли эти мысли. Вспыхнув до корней волос, я попыталась притвориться, будто ничего не было, но выглядело, верно, глупо и незрело — все это мгновенно низвергло меня в конфликт самоуверенности и внезапной робости, так неудачно вылезшей из закромов сознания! К счастью, продолжался он недолго, и уже скоро я вернула руку назад, туда, где она должна была быть, пусть и в волнительной близости.       Если одно его присутствие ставило меня перед пропастью, то сейчас он столкнул меня в нее, и падение захватывало дух, стягивая нервные окончания в животе в тугой узел. Напряженные бедра сжимались сильнее, когда его пальцы приближались к краю футболки, но никогда не доходили до конца и каждый раз, когда казалось, вот-вот, возвращались назад. Тихий, но разочарованный стон сорвался с губ: мне хотелось ближе, чтобы между нами не оставалось ничего, а он играл, властно и незатейливо, как большой кот с птичкой. И так знает, что съест, но никуда не торопится, ведь она не улетит. А сердце в груди трепетало точно эта птичка, заставляя кровь бежать быстрее и приливать ко всем нужным и ненужным местам, а ведь им не позавидуешь: с выбранным темпом, которым, очевидно, меня намеревались убить, придется воззвать к самообладанию.       На спину легла ладонь, притягивая ближе, и я жадно втянула воздух, когда губы сместились ниже, опаляя шею. Одновременно бедро сжали, и рука неожиданно, но вполне уверенно оказалась выше, очерчивая талию и не собираясь останавливаться на этом. Я потрясенно выдохнула, теряясь в новых ощущениях. Преграда в виде футболки не помогала, совсем не тушила их, а где-то даже усугубляла, создавая трение… От саднящего чувства на коже закипала кровь, и стоны все настойчивее лились в пространство комнаты, в которой вдруг стало так жарко. Все, о чем я могла подумать, как пошире раздвинуть ноги, поскольку сделать это в том положении было неудобно. Вероятно, стремясь решить эту проблему, я подалась вперед и тут же была подхвачена, как будто мужчина лишь этого и ждал. Дрожа от осознания, я оказалась в смутно знакомом положении. И, клянусь, ни одно слово не могло убедить с той силой, с которой мог его взгляд, говоривший о том, как горячо и долго он желал, как не мог оторваться, как восхищался мной, хоть и далекой от грации и неискушенной в искусстве любви. Он боготворил и в то же время ввергал в свою безоговорочную власть. И против подобной власти я не была. — Мистер Каллен, — сорвалось дрожью на выдохе с горящих губ, а глаза заволокло пеленой. То, что я видела, что вдыхала и чувствовала, дурманило разум. Я, словно оголенный провод, грубо перерезанный, потрескивала от напряжения, и взгляд, устремленный на меня, внутрь будто, в саму суть, не облегчал моего положения. Тот, чье имя я произнесла, как взывают в молитвах к богу, разбирал меня по кусочкам, по атомам одним лишь ожиданием, оттягивающим серьезное намерение на глубине глаз. — Это твой последний шанс отказаться, — произнес он, спокойно, не толкая ни к одному, ни к другому, ставя перед выбором… Когда тот был давно предрешен — в тот момент, когда наши взгляды встретились впервые, когда я поняла, что принадлежу только ему. И как иронично, что единственным выбором, перед которым он меня поставил, был этот. Тем не менее, мужчина не разделял моей иронии и говорил вполне серьезно, готовый принять любой мой ответ. — Подумай хорошо. Ты можешь все закончить и перелистнуть страницу, оставить все на ней. — В таком случае я бы никогда себя не простила, — усмехнувшись, вскинула подбородок. Его лицо все еще было размыто, но я отчетливо увидела в глазах то, что сказало: он хотел услышать именно это, как бы сильна ни была сила благоразумия, отталкивающая меня, гонящая прочь от всех гарантированных опасностей, под которыми я добровольно расписывалась кровью. — Я никогда не изменю своим словам, никогда не откажусь, — горячо настаивала на своем, словно до сих пор что-то доказывала. Однако в этот раз он ничего не возразил.       Резким движением рук притянул ближе и привлек к себе в глубоком поцелуе, и от осознания мне вновь нестерпимо захотелось улыбаться — настолько объемным было счастье момента, что его невозможно было удержать внутри. Языки сошлись в страстном танце, больше напоминающем борьбу, непримиримую и возбуждающую, лавой растекающуюся по телам, наполняя теплом каждую клеточку, учащая сердцебиение и дыхание. Оторвавшись, чтобы не задохнуться, я опустила отяжелевшие веки и довольно выгнулась навстречу. А мгновением позже вернула нетерпеливым глазам рай и мелко задрожала, когда возбуждение тяжелой волной хлынуло вниз живота: он откинул голову назад, открыв этим шею, и пожирал меня взглядом, не просто хотел — в отражении его глаз я была самой желанной мыслью, приводящей в особое чувство. Будто лишь мне было подвластно вызывать его.       Руки, ища поддержки, легли на его плечи, и я склонилась ниже, ненароком задев ширинку брюк. Он с легкой тенью интереса наблюдал за мной, будто широким жестом предоставил мне простор для творчества, позволив прикоснуться так, как хотела я, но от меня не укрылось нервное движение кадыка и волна жара, прокатившаяся по коже, обретшая свой конец между моих бедер… Губы неуклюже мазнули по гладкой щеке, слегка промахнувшись, и припали к слегка солоноватой коже совсем рядом с кадыком, планируя свести мужчину с ума. Тихий, но глубокий стон завибрировал под ними, но и мое дыхание предательски участилось, когда на выгнувшейся пояснице оказалась его рука, неторопливо задирая футболку, обнажая взгляду скрытые ранее изгибы и выпуклости. Как ни старалась, я сбивалась с траектории, и движения языка становились хаотичными по мере того, как горячие ладони наглаживали округлости бедер, каждый раз проходя в дюйме от доступной в этой позе промежности. Прикусив кожу от разочарования, граничащего с гневом, я тут же изумленно выпрямилась с широко открытыми глазами, пока он покрывал меня невозмутимым взглядом, будто жалящий след на ягодице, появившийся со звонким шлепком, был в порядке вещей! — В следующий раз будешь думать, прежде чем делать, — хрипло заявил он, в глубине насмехаясь надо мной. Слова устремили мою бровь наверх, и я усмехнулась почти коварно. Ничто так не придавало уверенности, как надменное выражение на его лице и снисходительность в голосе. Я неожиданно подалась навстречу, потершись о его выпуклость, и с лица вмиг слетело все то, что меня так бесило, являя то, чего я хотела. С трудом выдержав почти болезненное возбуждение, я вновь прикусила то же место, притаив в тени шаловливую усмешку. И, конечно же, получила заслуживаемое в двойном размере. — Когда вы уже поймете, что пугаете меня чем-то не тем? — выпрямившись, чтобы взглянуть на обращенное ко мне возмущение, я ухмыльнулась, довольная произведенным эффектом. Стоит отметить, что и сама была под впечатлением: ощущения были в разы ярче, и кожа на заднице горела. Но я старательно не подавала виду, оказывая достойное сопротивление. Не все же ему доводить меня до исступления…       Мне ничего не ответили, но на дне потемневших глаз задержалось нечто до дрожи пугающее, и я инстинктивно отпрянула, тут же оказавшись в железной хватке. Сердце заметалось в груди безумной пташкой, я попыталась вырваться, но это выглядело, должно быть, жалко, поскольку старания оказались бесполезными против крепких рук, удерживающих мои без особых усилий. Почувствовав укол обиды, я нахмурилась и возмущенно передернула плечами, но мистер Каллен лишь легко посмеялся, осматривая из-под ресниц. Злость вдруг бесследно схлынула, оставляя меня потерянную и смущенную. Никогда прежде между нами, кажется, не было такого пьянящего доверия, позволяющего расслабиться настолько.       Но не успела я углубиться в его причины, как мужчина потянул наши сплетенные руки на себя, заставляя упереться в широкую грудь, вздымающуюся чаще обычного, и ощутить звучные внутренние удары о ребра. Наши носы почти соприкасались, и я без труда преодолела пару дюймов между губами, чтобы прикоснуться к его — не так смело, как это умел он или я под влиянием алкоголя и прочего… Но на этот раз пару глотков виски не сыграли решающей роли, подвякивая откуда-то из глубины, критикуя нерешительность, но нисколько не помогая! Что за скупость, в самом-то деле — ну не поверю, что это последний градус в этом доме!       Наверное, я бы умерла от волнения, если бы мужчина не ответил, с готовностью принимая всю меня без остатка, поддаваясь темпу, вторя каждому движению языка, но не торопясь освобождать из своего плена. Он ловко удерживал мои руки за спиной (тем не менее, не причиняя дискомфорта поврежденной коже), унизив мои потуги освободиться настолько, что делал это лишь одной рукой, другой делая все остальное… Заставлял извиваться на нем, вынужденно прерывать поцелуй, лишь бы унять сводящее с ума чувство. Он был его источником и он же давал освобождение…       Ничего я так не хотела, как прожить этот момент в вечности.       И ничего так не боялась, как его конца. Мне казалось, в любой момент мистер Каллен мог отстраниться — и физически, и духовно — уйти, сославшись на тысячу «нет» для нас. Страх ничего не успеть вылился в лихорадочных движениях отпущенных в какой-то момент рук, судорожных поцелуях, но случилось то, чего я опасалась. — Тише, Мэдди, — негромко попросил он, оторвавшись от моих пылающих губ с легкой усмешкой. И я бы страшно разволновалась, если бы не то, как он смотрел, не то, как гладил изгиб спины и талию. Как и я — он не собирался отказываться. Я не могла в это поверить, и в груди взорвалось что-то — приятное, трепетное, нежное. Словно то нежданное, но нужное тепло, которым блестели синие глаза напротив, забралось в самые недра души и осталось там, восторгом и спокойствием одновременно. — Не торопись.       Я нервно улыбнулась, ощущая себя оголенным проводом в его руках       Пришлось изрядно напрягаться, чтобы последовать просьбе: все равно что дать ребенку конфету, которую он давно хотел, и просить его есть медленно. С одной стороны, растянуть желанный процесс и насладиться дольше, но с другой — почти невозможно. Влажные поцелуи постепенно лишались нежности, становясь грубыми, и только так удовлетворяли что-то дикое внутри, рокочущее из глубины. Пальцы до боли впивались в кожу на спине и бедрах, и оно затыкалось. Мужчина не искусно касался моих струн, а стягивал их в клубок, не церемонясь сжимал в руке, заставляя трепетать. — Сделайте меня своей снова… — шептала я ему на ухо, пока дыхание сбивалось от непредсказуемости его действий: невозможно было просчитать, останется движение пальцев недосказанным или же доведет к тому великолепному восторгу чувств… Все искры собрались на поверхности, сосредоточились в одной точке, подобострастно ожидая его внимания, но мужчина безжалостно томил их в плену своего неторопливого плана. — Ты всегда была моей, — отвечал он с непрекословной сталью в голосе, подтачиваемой возбуждением, и крепко сжимал бедра. Все внутри сдавленно затрепетало от его слов, от их правдивости и известности. Невероятное по глубине чувство наполняло меня до краев: мы словно сошлись в вечности — две детали одного паззла — и всегда были вот так, близки телом и душой, будто не было ничего, что бы разделяло нас, будь то расстояние или разногласия… Мы были. И ничему не подвластно было разорвать эту связь, зародившуюся так давно, что никто не помнил. Буквально не при нас, еще задолго до встречи.       Потерявшись в безвременье ласк, я поперхнулась воздухом, когда со всей внезапностью его пальцы отодвинули влажную ткань нижнего белья и погрузились в горячие, трепещущие складки. Смазки было столько, что она незамедлительно стала стекать, обволакивая их. Почувствовав, мужчина вернулся к терзанию моих губ и слегка прикусил нежную кожу, собирая внимание в одну точку. Глаза напротив мрачно полыхнули страстью и удовлетворением, я стонала в его губы, пытаясь двигать бедрами навстречу, чтобы усилить контакт, но он оттягивал за волосы назад, заставляя хныкать от сладких мук… Пока яркая вспышка не пронзила все тело, каждое нервное окончание от резкого вторжения двух пальцев внутрь.       Снесло крышу нам так основательно, что забылись все «нет» и «нельзя». Мужчина трогал меня там, где не трогал прежде, и так, как хотел. Не так, как раньше — теперь он словно изучал и вместе с тем ненасытно, дико, не обращаясь со мной как с хрустальной вазой.       Поскольку я ну не к такому завершению вечера готовилась (вернее сказать, не готовилась), трусы, выбранные утром с закрытыми глазами, конечно, не кричали «трахни меня», но мужчина вообще на них не посмотрел: оказалось, я увлекала его больше. Только потянул вниз, помогая высвободиться, практически не разрывая поцелуя, и откинул куда-то в сторону. Для коллекции?.. Туда же полетела его кофта (никогда прежде я не была так благодарна богу за отсутствие дурацких пуговиц), и я наконец смогла прильнуть ближе, наслаждаясь теплом кожи под ладонями, которые хорошо помнили каждый дюйм, но лишь больше изнывали в тоске по возможности прикоснуться к нему. И потому сейчас я восполняла ожидания всех тех бессонных, жарких ночей в болезненном одиночестве.       За этим занятием я не сразу задумалась, куда подевались его руки, прежде так восхитительно разминающие бедра, а внутри все вздрогнуло от звука щелкнувшей пряжки ремня и в предвкушении потянуло вниз… Я состояла из смеси невыразимого желания и сковывающего страха, не в силах прекратить эту борьбу, но природное любопытство пересиливало и то, и другое, и я скосила взгляд вниз, что не выглядело неестественно в череде рваных поцелуев. Дыхание перехватило, и я сдавленно сглотнула, не представляя после увиденного, как доживу до конца и не растекусь лужицей прямо сейчас…       Но оказалось, что действительно переживать стоило, когда мистер Каллен схватил меня за бедра и рванул на себя. Я открыла рот от неожиданности, делая спасительный вдох, и наткнулась на его взгляд: глаза горели желанием. Он знал, что мог делать со мной все, что хотел, и это автоматически становилось всем, чего хотела я. Твердая длина упиралась в пульсирующий клитор, и мои бедра задрожали от нарастающего по его милости давления.       Рука безотчетно сползла с его груди, по упругому животу и остановилась, так и не достигнув цели, но он пришел на помощь нерешительной любознательности, которую я из себя представляла, и взял мои пальцы своими, продвинув дальше и накрыв ими напряженный, пульсирующий член. Подушечки пальцев прошлись сверху вниз, ощущая все венки на гладкой коже, но от моих ненавязчивых манипуляций мужчина шумно втянул воздух, закатив глаза, и откинулся назад. Жадно ловил взглядом каждое мое движение и недвусмысленно подтягивал меня ближе, но я делала вид, что не понимаю намеков, оттягивая известный нам обоим своей неотвратимостью момент. Тонкая улыбка появилась на моих губах, лукавая и определенно раздражающая, такая же дразнящая, как движения моих пальцев, вряд ли удовлетворяющих — лишь коварно распаляющих и доводящих до критической точки отчаяния, как он делал со мной.       Одно нас отличало: мне оставалось только молить, а он срубал все попытки на корню, как только ему что-то не нравилось или надоедало. Я могла быть сверху, но брал здесь он. Быстро раскусив мой замысел, мистер Каллен грубо притянул меня к себе, заставив дрожа выдохнуть, когда мокрые складки оказались над ним, и головка члена уперлась в источник наслаждения, посылая сотни искр, от которых закружилась голова…       Закусив от волнения губу, я опустилась на него, стараясь не торопиться и привыкнуть к забытому чувству наполненности, распирающему изнутри. — Умница, — бархатным голосом произнес мужчина, поглаживая изгиб талии, но похвалой вовсе не помог, вернее, не достиг изначальной цели успокоить: лишь подлил керосина в огонь чресл, пульсирующих вокруг его члена. Подобно подземному толчку в цунами, его голос нарастил волну в животе, и все внутри ухнуло вниз.       Я с дрожью выдохнула, поймав его взгляд, ухватившись за него как за соломинку, и он отдал мне уверенность, неведомым образом поняв, что у меня на душе. Я и сама не совсем понимала, если честно, благодарно прильнув к протянутой к щеке ладони. Он оглаживал кожу костяшками пальцев, так нежно и спокойно, но отчего-то все равно возбуждающе… Слегка сконфуженно поерзав, я поняла, что это было зря, и замерла. С открытых губ срывалось горячее дыхание, к лицу и шее прилип жар. Я прикрыла глаза, шатко балансируя на грани срыва в бездну, манящую и вместе с тем пугающую разрешением томившегося внизу живота чувства.       Спустя несколько мгновений я вернулась к нему, терпеливо и участливо ожидающему, и слегка толкнулась вперед с каким-то неясным вопросом в глазах, тут же встреченным удовлетворенным желанием и заразительной уверенностью. Мужчина взял меня за бедра и качнул на себя, глубже, резче, срывая с губ немного растерянные, но сильные звуки, сдавленно застонал в унисон, и, клянусь, это было лучшим, чем все, что я слышала. Пальцы вынужденно вцепились в его плечи, я почти утратила над собой контроль, сдерживалась из последних сил, несмотря на то что все лишь начиналось. — Чувствуешь? — вдруг спросил мистер Каллен, устанавливая зрительный контакт. — Что?.. — в замешательстве я свела брови на переносице, вновь издав протяжный стон, едва не заскулив от напряжения. — Меня, — пояснил он, и я затаила дыхание. — Теперь ты меня чувствуешь?       Сквозь помутненное сознание пробились воспоминания о том, как я несколькими часами ранее выкрикнула ему в лицо, что не чувствую его. Плечи вздрогнули словно от холода, и я кивнула, то ли смущенно, то ли томно заморгав: — Д-да... Да.       Только так, только теперь мы были вместе. Вместе. Я хмыкнула. Какое многозначительное слово.       Чувствуя поддержку, я начала двигаться на нем, действуя в отсутствие опыта по наитию, но меня не оставляли мысли, что я делаю что-то неправильно. Также совсем невовремя подумалось, что на моем месте было, вероятно, какое-то неисчисляемое количество искушенных любовниц, без труда приводящих в восторг проверенными методиками.       Почему-то именно сейчас ощутив на себе небывалую ответственность, я сбилась, но мистер Каллен тут же подобрал мою уверенность с пола, подцепив пальцами подбородок и заставив посмотреть на себя. Его глаза отчетливо спрашивали, что случилось, искали причину в моих. Разгоряченная ранее, я тяжело дышала и мотала головой. Но глаза отвечали правду, которую вслух озвучить я не могла — не знала обходного пути гордости.       Однако мужчина без слов понял что-то для себя, обхватил мою дрожащую фигуру руками и вошел глубже, одновременно глуша мой стон поцелуем. А дальше каким-то образом не лишая меня инициативы, забрал ответственность. Успокоенная этим, я скользила по твердому члену, возводя глаза от удовольствия. Ритм самопроизвольно нарастал, и тогда он удерживал мои бедра, замедлял и направлял иначе, открывая спектр совсем других ощущений и одобряя мои движения стоном. Я была готова сорваться в любое мгновение, а он не помогал, лаская тело, пробираясь под футболку, сжимая между пальцами соски и без того затвердевшие от трения ткани.       В состоянии, напоминающем лютый укур, я до беспамятства стонала, маясь от томного, но уже невыносимого зуда. А когда он ускорился, помогая жестче опускаться на него, с моих губ безотчетно сорвалось шепотом: — Я больше не могу… — всхлипнула, теряя связь с реальностью; сердце колотилось как бешеное, но глаза напротив одобрительно блеснули, будто давали желанное разрешение.       Что, если я все еще тонула? Мысль пронеслась секундной вспышкой, и в следующее мгновение я тихо вскрикнула и запрокинула голову, упуская контроль над чем бы то ни было... Мощное чувство, сосредоточенное в одной точке, вдруг взорвалось, запустило цепную реакцию по всему телу, и атом взрывался за атомом. Его руки вовремя подхватили и приблизили, позволив губам соединиться, волнительно изучая друг друга, словно в предыдущее мгновение все было иначе.       Тело постепенно наливалось тяжестью, дыхание успокаивалось, а веки слипались. Лишь тогда я осознала, что руки больше не ощущали тепла, а голова лежала на чем-то мягком. Приоткрыв глаза, я тонко улыбнулась и уже не смогла закрыть, наблюдая за ним. Когда мужчина вернулся, вновь забрал меня к себе на колени, и я обессиленно опустила голову на его плечо, по-прежнему горячее, и прикрыла глаза, внимая сердцебиению. Пальцами перебирала светлые волоски на груди, чувствовала волны спокойствия и защиты, дарованные объятиями сильных, но ласковых рук. Мы молчали, но почему-то эта тишина была красноречивее всех наших разговоров, чаще сходящих к спорам. Безмолвные признания были в каждом движении… В том, как его ладонь прижимала мою голову к груди, поглаживая все еще влажные волосы. Как сердце рвалось навстречу, хотело быть ближе к его.       Где мы?.. Казалось, что нигде, что нет ничего вокруг — ни материального, ни до, ни после. Лишь сейчас — зависшее мгновение, в котором мы были друг у друга и все, и никого больше. Ошибка матрицы, казавшаяся самой правильной, то, что было бы, но никогда не произойдет — только там, в другой, параллельной вселенной с приставкой «бы».       Позже я чувствовала невероятное освобождение, лежа в темноте, раскинувшись на кровати. Рука любовно прижимала к груди потрепанную тетрадь, как матери прижимают долгожданных младенцев, едва появившихся на свет. Стремясь вниз, две мокрые дорожки ползли из закрытых глаз. Потерянный счет времени, но темнота за окнами. Утро все еще не наступило.       Проснувшись в пустой спальне, я не нашла ничего, кроме своих вещей на прикроватном столике и еще стопки высушенной одежды на другом краю. В находящемся на грани сна и яви сознании плавали образы, наши приглушенные голоса, размытые действия… Я плохо помнила, как здесь оказалась, но чувства были живы, и кожа еще хранила память прикосновений теплых рук. Усталость накатила так внезапно и обезоруживающе, что я совсем не смогла ей сопротивляться, поддаваясь течению происходящего. Разгоряченное тело хорошо помнило прохладу простыней и лесную свежесть воздуха, успокаивающую тяжесть одеяла и как не трудно было провалиться в сон, наивно полагая, что ладонь, схваченная слабеющими пальцами, так в них и останется…       Изрядно потрясенное за день сознание погружалось в густой туман, но едва ли отрывалось от реальности, повторяя в хаотичном танце видений яркие моменты. От одного погружения до совершенно другого, от леденящего до плавящего…       Вокруг меня все еще была ночь, когда мы стали чем-то большим, когда я стала кем-то большим, чем девушка на одну ночь. Это не было произнесено — ничего не было, однако все стало... иначе. И еще кое-что открыло мне глаза на происходящее. Тетрадь с недописанным эссе, через пару листов после которого все было исчиркано кривыми линиями корявых слов, излившихся в фазе усталости и чувственного опьянения, которую я даже не помню. Я читала, едва разбирая буквы, и не верила своим глазам: это действительно писала я. Та я, из внезапно недоступной глубины собственного плена, откуда не видела выхода. Резкий переезд словно оборвал мою связь с бумагой. Я часами сидела и смотрела на листы: белые и пожелтевшие, пустые и в линейку, шершавые и гладкие, на скобах и пружине, блокнотные, тетрадные, альбомные — ни на одном я не соединила больше двух строк.       И вот, чуть не утонув, сумев не дрогнуть, настоять на своем, выдержав тяжелый разговор с глубоко отчаявшимся, упертым мужчиной и с ним же занявшись любовью, я исписала несколько листов, выложила на поверхность все, что заставлял меня чувствовать мистер Каллен.