Брошенный в жизнь

Открыв глаза, он медленно обернулся, но позади никого не было. Дверь в спальню открыта, в комнате пусто. Только шторка чуть колыхалась из-за приоткрытого окна. Поднявшись, Миша забрался в коляску и заехал в свою комнату. Ему уже начинало казаться, что парень — галлюцинация, и на самом деле никого здесь не было. Приблизившись к окну, он выглянул и разглядел на покрытом снегом навесе магазина, который располагался на первом этаже, след от ботинка. Такие же следы были и на снегу внизу, но они смешивались с множеством отпечатков бродивших тут ночью психов. Так что понять, в какую именно сторону отправился Даня, не представлялось возможным. Внутри возникло старое, забытое чувство грусти, он понимал, что квартира — это его могила, и то, что его навестил живой человек — большое чудо. Миша понял, что до появления Данилы, вроде как и не жил, а существовал. Целый год совершенно один: он не разговаривал вслух, не видел других людей, и единственным звучащим для него голосом был голос диктора из документального фильма. Совергон вдруг нашел в себе смелость прекратить все это. И так как вариантов было немного, он направился в ванную. Только вот в бойлере не осталось горячей воды. Время до пяти он решил потратить с толком. Во-первых, нашел бумагу и ручку, чтобы написать прощальную записку. Он понимал, что, возможно, ее так никто и не прочтет, поэтому нужные слова нашлись не сразу. И пока он искал эти слова, раскурочил старую бритву, вынул лезвия и аккуратно положил их на угол ванны. Ему еще кое-что нужно было сделать. Это нужно было сделать еще очень давно. Он подъехал к двери второй спальни и на минуту замер. За ней прятался один кошмарный день, который придется пережить еще раз, прежде чем отпустить. Вечером Миша набрал ванную и залез в нее. Сегодня был самый тяжелый день за последний год, и он был готов завершить его. В теплой воде и одежде оказалось довольно уютно. Ванная комната очень быстро нагревалась из-за пара, но даже так внутри него был холод. Раньше он не замечал одиночества, но, побыв в компании человека совсем немного, вдруг осознал, насколько в его существовании отсутствует смысл. Он словно сломанная игрушка, которую криво склеили и поставили на витрину. Она будет покрываться пылью пока не выгорит на солнце, потеряв свою ценность даже внешне, ее спишут и отправят в утиль. Миша знал, что его давно списали, все это время он просто лежал в мусорном бачке и смотрел в небо через приоткрытую крышку, не желая оглядеться по сторонам. Жил в мечтах и воспоминаниях, боясь признаться себе, а сейчас говорит это вслух:       — Ты никому не нужен, — он взял лезвие и, зубами оттянув край манжета, открыл запястье. — Даже себе. Из дальней комнаты раздался грохот и мат. Миша вздрогнул и выронил лезвие. Оно плюхнулось куда-то в воду. Принявшись ошалело искать его, словно ребенок, который разбил любимую мамину вазу, быстро собирает осколки, так и он спешил, не понимая зачем и почему. Возможно, боялся, что его планы нарушат, что он опять будет разочарован, а грудь начнет разрывать от боли. Непонятной такой болью, неизвестно с чем связанной, но куда сильнее, чем вся физическая боль, которую он испытывал. Дверь в ванную распахнулась, и на пороге появился Даня. Сняв очки, он медленно опустил рюкзак, который держал в руках.       — И что это ты делаешь? — в голосе парня было столько претензии, будто он разбил его любимую вазу.       — К…купаюсь, — заикнувшись, ответил Миша, неподвижно глядя на рыжего.       — В одежде? — он наклонил голову в бок и, быстро пробежавшись взглядом по парню, перекинул его на раскуроченную бритву, что лежала на раковине.       — Выйди, — уверенно произнес Совергон и, состряпав хмурый взгляд, поднял его на Данилу. В его глазах было что-то. Миша понял это только сейчас. И не только в глазах, в чертах его лица, даже в веснушках, он будто видел ответы на все свои вопросы, просто не мог прочесть их. Сидел посреди мелководного озера, а с берега, окутанный туманом, на него смотрел каменный голем. Все его гигантское тело исписано ответами, только вот Мише было не разобрать их. Он слишком далеко от него, и чтобы прочесть, ему нужно было встать и подойти ближе, но ноги не слушались. Мишу резко обуял страх, что голем уйдет, поэтому он протянул к нему руки. Каменная глыба шагнула вперед. Тихий всплеск, затем еще один, голем зашагал к нему. Когда же его ладонь соприкоснулась с камнем, он ощутил тепло. Вода полилась из ванной, приняв в себя еще одно тело в одежде. Бледная ладонь Совергона уперлась в подставленную щеку, и он резко вернулся в реальность. Данила расположился в ванной напротив, протянув ноги по обе стороны от него и чуть согнул их в коленях. Его собственные неподвижные конечности он затянул поверх своих. Заметив, что Миша пришел в себя, парень отстранился, откинувшись назад. Он запрокинул голову, упершись макушкой в покрытую старой плиткой стену, и, тихо выдохнув, вытащил из воды лезвие и выкинул его за борт. А затем, на ощупь, нашел его руку и переплел их пальцы. Они молча сидели в ванной. Совергон внимательно изучал тело парня, а рыжий в это время неподвижно полусидел с закрытыми глазами. Данила искал в своей голове ответы, но они никак не находились. Ему ведь все равно придется уйти, чтобы закончить миссию. Вода начала остывать, и первым из ванны вылез Кашин. Он снял мокрую одежду и в одном армейском термобелье потянулся за Мишей. Парень поначалу спасовал, не поняв, зачем это рыжий к нему потянулся.       — Давай, еще успеем посмотреть фильм, — серьезно произнес он, и тогда Совергон позволил снять с себя мокрую одежду и поднять на руки. В зале у дивана валялись две походные сумки, в них были вещи и еда, которые, как оказалось, по большей части были для Миши. Но сумки он заметил не сразу, так как взгляд его был направлен на распахнутую дверь второй спальни. Свет из зала как раз падал на покрытый пятнами ковер, на котором лежало тело, накрытое простыней. Усадив Совергона на диван, Кашин вытащил из сумки несколько вещей и бросил их на ноги Миши, тут же замечая его взгляд. Обернувшись, он негромко спросил:       — Это твоя мама?       — Да, — совсем тихо ответил парень, вцепившись руками в вещи. Ему было стыдно и одновременно страшно. Он оставил свою предсмертную записку в зале, прикрепив ее на место фото, которое висело над телевизором. Сейчас там был только цветной гвоздик.       — Ты не виноват, — серьезно ответил Даня, сам принимаясь одеваться. Как же сильно Миша хотел поверить в эти слова. «Это твоя вина», — прозвучали последние слова матери в его голове. Ведь это он тогда пытался защитить ее от пьяного ухажера, и в итоге пролетел три этажа, приземлившись спиной на перила. Он был ее грузом, камнем, который тянул ко дну. Постоянно рядом с ней, постоянно нужны лекарства, походы в реабилитационный центр, к психологу, к репетиторам. Она тратила время на него, а не на свою жизнь. А когда у нее появился новый ухажер, он, перебравшись к ним, из жалости, уделял очень много времени не ей, а ему. Выводил на прогулки, возил на занятия, но не долго. Стоило мужчине понять, что женщина на самом деле равнодушна к сыну и заработать ее доверие можно и более простыми способами — Совергон вновь стал узником собственной комнаты. Только с приходом эпидемии странного вируса, превращающего людей в сумасшедших убийц-каннибалов, в ней проснулись материнские чувства, и она поняла, что не может просто бросить его и бежать. Ее ухажер, влюбленный и готовый на все, пообещал найти способ. Искал долго, большая часть города уже разбежалась, а на улицах стали все чаще попадаться психи. И в итоге нашел. Однажды он вернулся домой очень поздно, весь измотанный и в крови. Они уже спали, поэтому мать не слышала, как он пробрался в комнату Миши. Мужчина разбудил его сильным укусом в щиколотку, видимо, думая, что он не чувствует боли. Совергон вскрикнул, и на шум прибежала его мама, вооруженная ножом. «Смотри, я заразил его», — пролепетал мужчина, держа в руках отрубленную голову психа. «Теперь мы можем уйти. Ведь он превратится. Он теперь труп, а значит тебя уже ничего здесь не держит», — мужчина бросил голову на пол и протянул к ней руки. «Пойдем, дорогая. В городе есть база военных, они помогают всем, кто…», — договорить ему не позволил нож, вогнанный по самую рукоять в его грудь. Она плакала. Плакала, когда повалила его на пол. Плакала, когда наносила новые удары, уродуя красивое лицо. Плакала, когда выволакивала его тело на задний двор. Плакала, когда закапывала тело среди цветущего палисадника. И не проронила ни слезинки, глядя на ползущего к ней сына с высоты скамейки с петлей на шее. Миша решил, что мужчина сам укусил его, потому что он не заразился. Видимо, ему все же было жаль его, а головой мертвеца он надеялся убедить любимую оставить свое сломанное чадо. Рыжий просто закрыл дверь и включил телевизор. Совергон отвлекся от воспоминаний, когда в его руках оказалась еда и таблетки.       — Только ешь медленно, а потом выпей таблетки, они помогут еде усвоиться. У нас такими же солдат откармливают, — пояснил рыжий, зачем-то опустившись на колени перед Мишей. Он притянул к себе одну из сумок и принялся в ней рыться. Когда же он нашел искомое, то Совергон чуть не подавился галетой. Даня надевал на его ноги теплые носки.       — Зачем? — кашлянув, спросил Миша.       — Я видел, как ты шевелил пальцами на ногах. Ты можешь стоять? — он поднял на него взгляд, закончив с носками и не забыв одернуть штанины. Джинсы, правда, были несколько великоваты.       — Раньше мог, — припомнил Совергон события двухгодовалой давности, когда он, держась за специальные поручни в реабилитационном центре, под аплодисменты медсестер поднимался с коляски. Кашин сел рядом на диван и, притянув вторую сумку, вытащил из нее бутылку сока и отдал Мише, переключив все свое внимание на телевизор, где мелькали великолепные кадры морских глубин. Тишина, прерываемая лишь приятным голосом ведущего, показалась Совергону удивительно уютной, возможно потому, что за долгое время ему было тепло и вкусно. «В природе у кашалотов нет врагов, за исключением…» — прозвучала последняя фраза диктора, и фильм прервался экстренным оповещением.       — Косатки, — неожиданно завершил прерванную фразу Данила.       — Что? Откуда ты знаешь? — искренне удивился Совергон.       — У нас в госпитале я этот фильм от начала до конца раз тридцать посмотрел, — усмехнулся рыжий.       — Ты был ранен? Но как ты не заразился? — продолжал удивляться Миша.       — Раз на раз не приходится, иногда по башке прилетает не только от мертвых, — он зевнул и сонно похлопал глазами. Таурин отпускал и теперь, хочет он того или нет, его тело отключится, чтобы восполнить энергию.       — Так много людей выжило? — Совергон и представить себе не мог, что же там творится за стенами квартиры, за границей города.       — Немного, но достаточного, чтобы нашлись те, кто верят, будто вирус — кара божья, и все, кто сопротивляются, должны быть убиты, ибо их руки — это руки господа, — пробормотал он, явно наслушавшись подобного. — И «руки господа» прекрасно знают, как стрелять из гранатомета, убивать беззащитных неверных и натравливать на поселения гражданских толпы зомби. Мише раньше не приходило в голову называть зараженных «зомби», потому что он был уверен, что они живы, просто крыша поехала. Пока он размышлял о живых и мертвых, Данила уснул. Совергон по себе знал, как неудобно спать сидя, и хотел бы освободить парню весь диван, но его коляска осталась в ванной. Недолго думая, он убрал пустую коробочку и бутылку на пол и, тихо постучав парня по плечу, убедился, что тот очень крепко спит. Взяв его под руку, он потянул тяжелое тело на себя. Как только рыжая голова оказалась на костлявых бедрах Миши, Кашин подтянул к себе ноги и согнул их, упершись стопами в подлокотник. Диван казался маленьким, когда на нем попытался уместиться дюжий двухметровый солдат. Просидев так несколько минут, Совергон и сам не заметил, как уснул, привалившись на его плечо. Утром Совергон проснулся один. Он удобно лежал на диване, укрытый одеялом со своей кровати. В его комнате шуршал Даня. Приподнявшись, Миша смог увидеть его через открытую дверь. Парень собирал свой рюкзак. Коляска стояла рядом с диваном, потому Миша самостоятельно перебрался в нее и поехал в комнату.       — Уже уходишь? — негромко спросил он, привлекая к себе внимание. Данила бросил на него короткий взгляд и кивнул. — Тогда… Заглядывай как-нибудь в гости? Если, конечно, будешь мимо проходить… — подбирал слова Совергон, пытаясь не быть навязчивым, потому что ему казалось, что стоит ему сказать что-то не то, и Даня пустит ему пулю в голову.       — Нет, — коротко ответил Кашин, затягивая ремни на походном рюкзаке.       — П-почему? — Миша заикнулся, и это было так нелепо, что он даже покраснел.       — Ты умрешь, если я оставлю тебя. Поэтому я возьму тебя с собой, — говорил он спокойно, но при этом уверенно, словно озвучивал обдуманное заранее решение. Совергону же оно таким не казалось.       — Нет, я не могу, — Миша вцепился пальцами в колеса коляски. От одной мысли о том, чтобы выйти наружу из безопасного дома, ему становилось не по себе. Одно дело думать об этом, гулять глазами по улицам, а совсем другое оказаться там, будучи беззащитным и немощным колясочником. К тому же, в мыслях он уже очень давно «прирос» к этой квартире и вряд ли смог бы покинуть ее по собственному желанию.       — Можешь, — он выпрямился и пошел на Совергона.       — Зачем я тебе?! — напугано вскрикнул Миша, откатываясь назад, к дивану в зале. Вопрос заставил рыжего остановиться.       — Ты напоминаешь мне кое-кого и этой причины достаточно, — быстро признался Кашин и, приблизившись к Совергону, водрузил ему на ноги походную сумку, что стояла рядом с диваном. В ней была еда. — Ешь и примемся за дела. В обед мы уже должны будем ждать их на площади.       — Их? Значит тот мальчик действительно иммунен? — рыжий только кивнул в ответ и вернулся в комнату. После завтрака Миша с недовольством заметил, что Кашин зашел в комнату его матери и, прикрыв дверь, копошится там. На требования выйти рыжий попросил его подождать. Совергона это злило — парень ворошил его прошлое во всех смыслах этого слова.       — Ты видел, где она закопала твоего отчима? — спросил Данила, открыв дверь. Чуть нагнувшись в бок, Миша с удивлением увидел, что тело его матери аккуратно замотано в простыни. От тела там остались лишь кости, сухая кожа и наполовину выпавшие волосы. Совергон смотрел на нее вчера, перед тем как залезть в ванную, просил прощения за свое существование и не нашел в себе силы, прикоснуться к ней.       — А что? — не понял Миша, подняв на него взгляд.       — Ей тоже пора покинуть эту квартиру. Сначала Миша не хотел этого. Ему было спокойно с мыслями о том, что мама за дверью. Он даже не думал о ней, как о давно умершем человеке, думал, как о живом. Постоянно занятом, чтобы выйти и уделить ему внимание, но живом. Совергон начал сопротивляться, загородил собой проход, просил Кашина уйти и оставить их в покое. Даня выждал немного, а затем снова подошел к нему и, присев, взял за руку.       — Разве не этого она хотела? — парень вложил в его ладонь записку, ту самую, что он написал день назад, изложив в ней всю свою боль. — Она останется вместе с ним навсегда, а ты уйдешь. И это сработало. Миша показал из окна, где закопан мужчина, и Даня, взяв на руки мертвое тело, вынес его. Он видел, как Кашин выкопал могилу рядом с уже имеющимся бугорком и, уложив туда свернутое в простынях тело, закопал.