Брошенный в жизнь

Миша смотрел вниз, ожидая вопроса, поэтому, когда теплые пальцы коснулись его подбородка и подняли вверх, он удивленно вскинул брови. Вокруг голубых глаз были совершенно рыжие ресницы. Совергон никогда не видел таких людей, рыжий — странный, постоянно касается его, улыбается и вот тебе на, у него еще и ресницы рыжие! Только сидя так близко, можно было понять, что это не просто выгоревший черный или коричневый, они были именно рыжими, как его волосы, брови и мелкие веснушки на носу. Вторая ладонь легла на плечо. Совергон растерянно взглянул на нее, а когда вновь посмотрел на парня, то ресницы Дани наискось коснулись носа. Удивленный вдох был проглочен ртом, накрывшим его губы. Горячий язык обжог, проникнув внутрь. Пальцы сжались на плече, и Миша приглушенно застонал, вцепившись ладонями в его руку. Кашин потянул парня к себе ближе, просовывая свой язык под язык Миши, вынуждая высунуть его навстречу, чтобы затянуть в свой рот и сомкнуть их губы, делая поцелуй глубже. — Сто… — продохнул Миша. Даня чуть отстранился и, облизнувшись вопросительно приподнял бровь, глазами обводя его влажные губы. — Вопрос, — прошептал он первое, что пришло в голову. — Ты сказал, что спросишь. — Не, уже не актуально, — чуть пожал плечами Даня, вновь потянувшись к его губам, от чего Миша накренился назад, потому как продолжал упираться в его грудь. Понимая, что он ждет ответа, Кашин тоже перешел на шепот и произнес: — Хотел спросить, целовался ли ты с кем-нибудь. И вижу, что нет. Совергон густо покраснел, вопрос выбил из колеи, как, собственно, и действия. Руки Миши ослабли под натиском смущения, рыжий тут же навалился на него. — Ч…что? З…зачем? — растерянно бормотал парень, глядя на гору, нависшую над ним. — Я не жрал сладкого уже столько дней, а ты вот сладкий, — он вновь приблизился, аккуратно нависая над хрупким Мишей. — И я не ошибся. Первый поцелуй всегда такой сладкий. Совергон зажмурился, но никакого разврата не последовало, Даня целомудренно чмокнул его в губы, а затем обнял, перекатившись на бок. Он что-то бормотал в его шею, устроившись подбородком на плече, но Миша не слышал, он вдруг увидел яркую вспышку воспоминаний. То, что он считал безвозвратно утерянным из-за травмы, вдруг возникло в темноте его опущенных век: В ушах зазвенел школьный звонок на урок, дети забегали по коридору. Он тоже побежал, как вдруг столкнулся с кем-то в толпе. По инерции, а врезался он в кого-то явно крупнее себя, Миша приземлился на пятую точку и тут же вскинул голову, увидев короткие рыжие волосы. — Удобно? — вновь повторил свой вопрос Кашин. Звон сменился шумом дождя за стенками лесничего домика. — Да, — ответил Миша, пытаясь понять, что он сейчас видел, но глаза открыть не рискнул, надеясь, что во сне он увидит еще что-нибудь из тех дней, когда мог ходить самостоятельно. До самого утра ему так и не повезло выдавить из своей памяти еще что-нибудь, кроме хаотичных всплесков цветных пятен, сменяющихся плотной темнотой. Миша всю ночь засыпал и просыпался, чувствуя, что сбоку от него живое теплое тело, а под утро эта теплота ушла. Завозившись на старом матрасе, Совергон сквозь сон услышал тихое рычание, какое издают трупы своей гниющей гортанью. Замерев, он медленно открыл глаза и увидел Даню. Парень сидел у его ступней и пожирал их, срывая кожу полосами, оголяя мышцы и кости. Его рыжие волосы были блеклыми, а глаза белесыми, как у всех ходячих. Мертвяк остановился, поднял на него взгляд и резко бросился к лицу. Миша закричал от ужаса и разбудил сам себя. Холодный пот крупными каплями катился по его лицу. Он был в хижине совершенно один. Бросив быстрый взгляд на свои ноги, Совергон приложил усилия и чуть согнул большие пальцы, а после болезненно впился ногтями в бедра. Ему было страшно, ноги он чувствовал и его не могли бы жрать, без его же ведома, заживо. Затем он вновь огляделся, вещи все еще висели над камином, а рядом с матрасом обнаружился пистолет. Дотянувшись до него, Миша пытался понять, не очередной ли это кошмар, потому вновь больно царапнул себя по ноге. Боль была, но ему и раньше снились сны, где он чувствовал ее, поэтому Совергона вновь охватила паника. Получив явно заряженный пистолет, у Миши возникло желание приложить дуло к своей голове и спустить курок, потому как это в разы лучше, чем быть съеденным мертвяками. Раздались шаги, кто-то спешно поднялся по деревянным ступенькам к двери. Совергон направил оружие к источнику шума, руки тряслись, и он не был уверен, что попадет хоть раз в голову мертвого со всей обоймы. Ему и в мыслях не пришло, что Даня мог просто выйти, он не исчез, не испарился, а вышел за дровами, или какой-нибудь мертвец долбился без причины в дверь и он вышел убрать его, чтобы тот не наделал шума и не привлек остальных. Причин выйти было великое множество, а вот бросить его — нет. Кашин еще в городе доказал свою преданность, не бросил его, не оставил, не выразил сожаления, что согласился потащить его с собой, не сказал, что это была плохая идея, когда возникли трудности. Но до Миши все это как пулей ворвалось в голову только тогда, когда увидев, как дверь начинает открываться, он зажмурился и спустил курок на входящего. Раздался щелчок. — И тебе доброе утро. Но я не снял его с предохранителя. Совергон открыл глаза и увидел рыжего, одной рукой он закрывал дверь, подпирая под ручку довольно увесистый дрын, а под второй держал охапку хвороста. — Живых это бы задержало, выглядишь ты опасно, — он игриво улыбнулся и, обойдя матрас, сел на него перед камином, сгрузив рядом, на пол, дрова. — А мертвые бы не зашли, я всунул несколько палок в перила, так что с гнилыми мозгами сюда не подняться. Да и стадо ушло, мне всего один ходячий попался и тот мимо шел, — Даня принялся ломать ветки и закладывать их в камин. Миша опустил руку с пистолетом и ощутил себя глупо, но глупость эта оправдывалась его страхом. Если бы не кошмар, он, возможно, десять раз бы подумал, прежде чем стрелять вот так не глядя, особенно при том, что это мог быть Кашин. Как на деле и оказалось. — Я покажу, как снять его с предохранителя и как перезаряжать. Только пообещай, что в меня шмалять не будешь, — он с беззлобной усмешкой взглянул на него и улыбка пропала с его лица. Миша был бледный, его все еще потряхивало, а на открытых ногах виднелись красные отметины от ногтей. Даня не знал точно, почему парень делал себе больно, но понимал, что Миша чувствует свою слабость, которая так или иначе могла перерасти в ненависть или страх. Но и то, и другое, могло прийти только в сильном стрессе, так как Кашин был рядом с ним достаточно долго, чтобы понять, что в спокойной ситуации Совергон так не поступает. Даня положил ладонь на его бедро, закрыв отметины, на которые Миша пялился, словно не в себе. — Мне стоило разбудить тебя, прежде чем уходить, прости, — он осторожно погладил Мишу по ноге, замечая, как на бледном лице прорезается румянец. — Ты долго не мог уснуть, а когда заснул, то начал бормотать во сне. — Прости, я не хотел, — Совергон виновато опустил глаза и затянул на свои ноги одеяло, подумав, что тогда Даня уберет руку, но он не убрал. — Я прекрасно поспал. Меня еще в спецшколе научили перебиваться кратковременным сном, хоть под залп артиллерии. Просто, когда я сплю, я не до конца погружаюсь в сон, поэтому слышал тебя, но мне это не помешало. Правда, — Кашин провел ладонью вниз и чуть сжал его стопу, из-за чего Миша поежился. — Холодные, — отвернувшись, он быстро развел огонь в камине. Совергон придвинулся к огню и протянул ладони. Он успокоился, ночной кошмар отступал, растворяясь в веренице мыслей, но его отвлек Даня, который принялся разбинтовывать свою ногу. Заметив взгляд Миши, он поспешил его успокоить: — Все в порядке, просто хочу обработать как следует, чтобы кровотечение снова не открылось, и я не привлек мертвых. Совергон молча кивнул, внимательно наблюдая за тем, как парень снимает повязку, затем немного разрезает штанину, чтобы иметь больше доступа к ране. Она выглядела лучше, чем Миша себе представлял, но, судя по крови на бинте, долго идти, не зашив такую пробоину, будет непросто. Вылив на нее немного антисептика, Даня вытащил нож из-за пояса, который, судя по виду, он где-то отмыл, и принялся накалять лезвие. — Ты хочешь прижечь? — осторожно спросил Совергон, не чувствуя себя готовым к такому зрелищу. — Да, способ не самый лучший, но других вариантов нет. Поможешь? — Кашин говорил это так спокойно, словно он просил Мишу придержать табуретку, пока он лампочку в люстру вкручивать будет. Совершенно не думая, Миша согласно кивнул. — Отлично, тогда сведи немного края раны, так будет эффективнее, — Даня удобнее развернулся к парню, и тот с готовностью приложил согревшиеся теплые пальцы с двух сторон от раны. Руки у него мелко дрожали. Решительно нахмурив брови, сосредоточенно надавил с двух сторон, сведя края насколько это было возможно. Кашин достаточно накалил нож и, сделав вдох, прижал лезвие плашмя. После чего убрал его и вылил остатки антисептика сверху. — Сильно болит? — обеспокоенно спросил Совергон, подняв взгляд на парня. Он тут же сморщил нос и, болезненно зашипев, кивнул. — Я могу сделать что-нибудь? — Да, — Кашин зажмурился от боли, а спустя секунду уставился на Мишу и произнес: — Подуй. Кивнув, он приблизился лицом к ноге, уперся руками в матрас и подул на ожог, склеивший рану и остановивший кровь. Кожа вокруг сильно покраснела, поэтому у Миши не было поводов сомневаться в реальности боли. Но стоило ему подуть, как театральное шоу Дани закончилось. — Никому так больше не делай. Только мне так можно, понял? — Что? — удивленно произнес Миша, подняв голову. На лице рыжего не было и тени боли или страдания. — У нас же с тобой доверие, да? Поэтому ты такой ведомый? — задавал уточняющие вопросы Кашин, разглядывая его лицо. — А у тебя уже не болит? — Совергон не понимал смысла этих вопросов: его попросили — он сделал. — Болит, но не настолько, чтобы сжиматься тут. У меня очень высокий порог боли, а у тебя очень высокий порог доверчивости, — Кашин принялся накладывать новый бинт. — Для тебя я готов сделать что угодно. Должен же я как-то компенсировать свою бесполезность… — Миша отодвинулся. — Ты не можешь быть «бесполезным», потому что это я взял тебя с собой. И это ты должен винить меня в том, что подвергаешься опасности, переживаешь и постоянно в дороге. — Я благодарен вам за это, — совсем тихо произнес Совергон, вновь протянув руки к огню. Закончив с повязкой, Даня закопошился в своем рюкзаке и вытащил из него пару реторт-пакетов с вяленым мясом. Кашин привык делать запасы провианта и медикаментов на всякий случай, что сейчас очень его не подвело. Миша с удовольствием принял еду, и они молча завтракали, глядя на огонь в камине. Совергон пытался запечатлеть каждый момент из этих нескольких часов, боясь, что это был первый и единственный завтрак в тепле, спокойствии и в компании Дани. На улице было светло, около десяти часов утра, когда они оделись и покинули хижину. Миша не ощущал в себе волнения за троицу, потому как был уверен, что Алишер так же крут в выживании и владении оружием, как Кашин, а потому с Никитой и Светой все в полном порядке, и скоро они воссоединятся. Отдаляясь от домика лесника, Миша обернулся. И хоть строение уже скрылось за деревьями, он мысленно запечатал все то хорошее, что там произошло, понимая, что вряд ли кому-нибудь похвастается своим первым поцелуем, но сам еще долго будет его вспоминать. Потому как будучи взаперти, в своей комнате, он как-то сразу похоронил мысли о том, что кто-то приятный ему прикоснется к нему в этом смысле.