Брошенный в жизнь

Миша сжал в пальцах василек, который вручила ему одна из птиц: невероятно красивая белокурая девушка с орехово-золотистыми глазами. Она некоторое время наблюдала за ними со стороны. Он заметил ее, девушка жила в домике справа, чуть выше их дерева. Сначала Миша решил, что ее привлек Даня, ведь они могли оказаться знакомы, раз он знал Пашу, почему бы он не мог знать и ее? Но она пришла к нему, к Мише. Вручила василек, а затем водрузила целый венок из них ему на голову. Сине-голубой хорошо смотрелся на его черных отросших волосах — это он потом от Светы услышал. Прелестная незнакомка присела возле его лежака и шепотом заговорила: — Вы самая красивая птица, которую мне доводилось видеть. Миша опешил, даже забыл про тупую боль в позвонке и шее, с трудом повернул к ней голову, чтобы убедиться, что это с ним она сейчас говорит. — Ира рассказала про вас, попросила не мешать вам с ним, — она кивнула в сторону спящего Дани. — Но я не сдержалась и подслушала ваш разговор. По правде говоря, я все время только этим и занималась, с момента вашего появления, — в голосе ее не было ни капли сожаления или стыда. — И попросила кое-кого сделать вот это. Она вытащила из кармашка своего платья амулет на кожаном шнурке. Украшение было сделано из дерева, на вытянутом вертикальном овале величиной с большой палец была искусно вырезана птица, но Миша никак не мог понять, что это за вид. — Ты, наверное, не знаешь, но это очень важная вещь. Птицы меняются ими, или одна дарит другой, если хочет соединить их жизни, понимаешь? — И ты… — начал Совергон, вообще не соображая, что к чему. — Хочешь соединить свою жизнь со мной? — спросил он с сомнением в собственных словах. — Нет, — с веселой улыбкой ответила она. — Я хочу, чтобы ты отдал это ему, — она вновь кивнула в сторону Дани. Миша повернул к нему голову и тихо выдохнул. Рыжий крепко спал. На его расслабленном лице играли блики первых лучей солнца, что хаотичными пятнами просачивались через покачивающуюся листву деревьев. Грудь медленно поднималась и опускалась, одна рука лежала на животе, а вторая вдоль тела. Совергон вдруг понял, что, если вдруг понадобиться встать прямо сейчас, превозмогая боль, да пусть хоть кости крошатся внутри, чтобы защитить сон этого человека, он это сделает. Не знает как, но сделает. — Ты не жил с нами, но ты один из нас. Мы все это чувствуем, братик… — она вложила амулет ему в руку и прежде, чем Миша повернул голову к ней, девчушка испарилась также внезапно, как и появилась. Изогнув запястье так, чтобы, нагнув голову, можно было получше рассмотреть рисунок, не поднимая при этом руку, Миша вдруг почувствовал, что на него смотрят больше десятка глаз. Только не так, как смотрят мертвые — пугающе, а совсем иначе, как смотрят родители на своего ребенка. Подняв взгляд и обведя доступное пространство, он не увидел птиц на лестницах или площадках своих домиков, потому вновь попытался разглядеть амулет. Птица на нем чем-то напоминала жар-птицу, но в хвосте было лишь три длинных пера, что частично обвивали ее и уходили вверх. Сама птица, горделиво выпятив грудь, раскинула крылья в стороны. Миша решил не будить Даню, повернулся к нему и смотрел, как тот спит. Иногда он слегка хмурил свои рыжие брови или морщил веснушчатый нос, но снилось ему явно что-то хорошее. Вскоре и сам Совергон погрузился в приятную дремоту. Ласково пригрело утреннее солнце, а кроны деревьев убаюкивающе шуршали листвой, качаясь от слабых порывов ветра. Ему не снилось ничего. Он просто закрыл глаза на рассвете и открыл их, когда солнце уже поднялось в небо. Повернув голову, он столкнулся со взглядом Дани. — Как спалось? — спросил он, подперев щеку кулаком. — Отлично, — хрипло произнес Миша. — Я принесу воды, — спохватился Кашин, сел и собирался подняться. Совергон по неизвестной ему самому причине поспешил остановить его. В глубине души боясь нарушить эту атмосферу, что воцарилась между ими. — П-постой! Я хочу тебе кое-что дать! — он уперся одной рукой в лежак и попытался сесть. Данила поспешил ему помочь. Сев, он ощутил резкую боль в позвонке, но лишь на мгновенье, затем она сменилась привычной, ноющей. Но он мог держать спину как прежде. Кашин удивленно и в тоже время радостно оглядел его и произнес: — Я позову Свету. — Да стой ты! — Миша выбросил руку вперед и скрипнув зубами от боли, ухватил его за рукав. Даня обернулся, и он протянул ему вторую руку, в которой лежал деревянный амулет. — Я согласен, — спешно ответил Кашин и осторожно взял подарок из его дрожащей ладони. — Это моя плата за твою жизнь? Я согласен, — зачем-то повторил он, надевая амулет себе на шею. — Эй! Мы вас тут на завтрак ждем, — из-за шторки высунулась взлохмаченная голова Дейдример. — Какой завтрак, док, — усмехнулся Даня, повернувшись к ней и продемонстрировав амулет. — Меня позвали замуж — я согласился. — Что? — удивилась девушка. И вторя ей в дверном проеме показались Илья и Юра. Появившиеся птицы посмотрели на Мишу, затем на амулет Дани и первым к нему подошел главарь. Он обнял Кашина и похлопал по спине, принявшись искренне поздравлять. К нему присоединился и Юра, окликнув Пашу с кухни. — Я сделал что…? — шепотом спросил Совергон сам у себя. Все четверо на него обернулись. И чуть погодя, Кашин тихо спросил: — Ты же это серьезно, да? — он показал на амулет пальцем. Миша растерялся, но быстро ответил: — Да! Это твоя плата… — он посмотрел на Данилу и тот кивнул, сделав серьезное выражение лица. — Плата? — озвучил общее непонимание Паша. — Я только что стал его полным и безоговорочным обладателем, — Кашин расплылся в улыбке, а затем сжал амулет на шее и добавил, вновь взглянув на Мишу: — А он теперь обладает мной. От его слов по телу Миши побежали мурашки. — Я позову Иру, чтобы она могла засвидетельствовать ваш союз, — Илья поспешил обратно в дом, а Юра поманил двух девушек, что стояли на террасе в домике слева и с интересом наблюдали за происходящим. Ворон выдал им некие поручения и сам вернулся в дом. Вскоре подошли и другие птицы. Они сделали дорожку из лепестков от двери до Миши, перила украсили букетиками листвы и сухих трав. Ему помогли сесть и переодеться, Данилу увели, а ему на руках принялись рисовать перья золотистой краской. — Щекотно, — не выдержав усмехнулся он, когда зеленоглазая девушка выводила очередное перышко, спустившись уже к изгибу локтя. Она улыбнулась, но ни на секунду не отвлеклась от своего дела. Хаотично расположенные перышки заполнили его руки от самых плеч до пальцев. С пальцами было еще страннее, она обмакнула большие по последнюю фалангу в баночку с краской, а на остальных лишь покрасила ногти. Рукава его новой белой рубахи раскатали назад, скрыв почти все перья. Девушка с краской опустилась ниже, двое других закатали штанины до колен, и она принялась рисовать еще перья, начиная от колен. Ему вдруг стало неловко за свои худые ноги, но тут появилась Дейдример, она пришла со шприцом и ампулой обезболивающего. — Мы задержимся здесь еще на день, — сказала она, встав с боку, чтобы не мешать художнице. — Это пойдет на пользу не только Никите, но и всем нам, — поспешила добавить Света, словно убеждала сама себя. Миша молча кивнул и взглянул на обезболивающее в ее руках. — Намешала для тебя лекарство, пришлось добавить морфин, но это поможет мышцам спины расслабиться, — пояснила она, заметив взгляд парня. — Я могу потерпеть, но вот рука Никиты выглядит довольно болезненно… — спохватился Миша, на мгновенье вспомнив разрубленную руку парнишки. — С ним все в порядке, — она присела на край его лежака и закатала ему рукав. — Он боец. Мелкий совсем, столько пережил, а прямо сейчас сидит за столом и улыбается, слушая очередную безумную историю от предводителя птиц, — Света сняла колпачок с иглы и одним резким движением вогнала ее, после чего надавила на поршень. Миша вздрогнул, но боль от укола была едва ощутима. — Я, по правде сказать, когда впервые увидела мертвяков, думала, что пуля в лоб лучший шанс исправить все это. Себе в лоб, разумеется, — она горько усмехнулась и вытянула иглу. Парень ощутил, как морфин расслабляет тело, и боль отходит на второй план. Он с благодарностью посмотрел на доктора и, прокрутив ее слова в голове, вдруг понял, что ничего о ней не знает. Пока они шли, Никита рассказывал и о себе, и об Алишере, тот даже изредка комментировал его слова. Немало он знал и о Дане, но вот про их доктора, Свету Дейдример, Миша не знал почти ничего. Нет, знал конечно, что она из Цитадели, что они с Данилой повязаны заданием, но ничего из личной жизни девушки ему не было известно. Чем она занималась до апокалипсиса? Как выжила после его наступления? Или ее сразу забрали люди из Цитадели и перевозили по лагерям, пока не образовали укрепленное подобие города. И как медик, она наверняка располагала знаниями, которые могли касаться произошедшего. Люди ведь не могут просто так встать после смерти и пойти жрать живых. — Но надо же было все это дерьмо кому-нибудь разгрести. Ну вот я и взяла здоровенную лопату, зачерпнула… — на лице девушки была улыбка, она выглядела веселой, совсем не такой как обычно. Миша принюхался, поначалу ему показалось, но теперь он был уверен, что доктор выпила чего-то покрепче компота. — И опрокинула все на себя, — закончила она и тихо засмеялась, шлепнув себя по коленке, словно отмочила уморительную юмореску. Совергон улыбался в ответ, невозможно было не улыбаться, видя постоянно серьезную девушку такой расслабленной и разговорчивой. К тому же поначалу Миша буквально физически ощущал ее недовольство касательно своей скромной искалеченной персоны в составе их группы. Художница закончила свою работу и спешно ушла помогать другим с подготовкой. Света вдруг погрустнела, вздохнула и, заглянув в глаза Миши, произнесла: — Не знаю, насколько ваша свадьба законна и действительна, но тебе достался дорогой моему сердцу человек. И я не могу оставить тебя без подарка. Тем более что мелкий с Алишером тоже что-то придумали, я не хочу отрываться от коллектива, — ее губы дрогнули в горькой усмешке. После чего она резко приблизилась и, коснувшись губами его щеки, прошептала: — Мой подарок будет на словах, но окажется тяжелее всех, что ты сегодня получишь. Миша сглотнул, ее голос был такой уверенный и твердый, словно и не было в крови ни капли алкоголя. Она прошептала ему «подарок», как раз тогда, когда на террасу вышел Ворон и широким жестом позвал ее наряжаться, ведь она будет «отцом невесты», кто-то же должен вести Даню под венец. Света поднялась и отправилась за Вороном, по пути говоря, что хочет выглядеть как павлин, если можно. Совергон ощутил, как по телу прошла дрожь. Ее слова намертво засели в голове. — Миша! — весело позвал его Никита, что заставило Мишу повторно содрогнуться, но он быстро взял себя в руки и заулыбался в ответ. На шее парнишки красовался венок из листьев и веточек, такие же веточки были закреплены и в густых волосах, напоминая маленькие оленьи рожки. Вновь скрывшись из вида, он через минуту вышел уже вместе с Алишером. У парня в дредах были большие перья, которые образовывали собой корону. Белые с выкрашенными в черный концами. Оба были босые, в одежде, что им дали вчера вечером, они прошли к Совергону и встали по обе стороны от него. Кадников пригнулся и шепнул: — Мы твои «папа», передадим тебя Дане, — в его голосе было столько счастья, что Миша невольно пропитывался им, ощущая тепло в груди. — Не стоило, это ведь не обязательно… — начал было парень, чувствуя, что начинает краснеть от волнения. — Обязательно, — сказал как отрезал Моргенштерн, положив ладонь ему на плечо. Никита ноже положил свою ладонь на второе плечо Миши. На террасу, торжественно вышагивая, вышли птицы разных возрастов, они встали в две колонны, образуя проход. В руках у них были свежие ветки ивы, которые они подняли и чуть наклонили, образовав живой коридор. Среди них был и Паша, он поглядывал то на Мишу, то в дверной проем. Вышла Ира, а за ней Ильич и Ворон. Мужчины остановились у двери и заняли места в колоннах. Девушка прошла к Мише. Часть ее лица скрывала повязка, на голове был пышный венок из высушенных цветов подсолнечника и травы, глаза подведены золотой краской, ей же накрашены губы. Она пригнулась и, взяв в ладони лицо Совергона, приблизила свое и коснулась губами его лба, оставляя золотой след. Она встала посредине и обратила свой взор на «коридор». Миша тоже устремил взгляд вперед, чувствуя, как внутри все сжимается. Данила переоделся в белое, такой же комплект, которым снарядили и Алишера. Все его лицо было изрисовано золотыми узорами: закрашены веки, подведены брови, от которых на лоб тянулись две полосы, что перерастали в витиеватый узор. На нижней губе нарисована вертикальная полоска, которая тянулась ниже, по подбородку и шее, скрываясь где-то под воротником рубахи. На ушах каффы с перьями, что выходили как бы из-за ушей и образовывали своей разной длинной полукруг. У Светы, что вела его под руку, на голове диадема из множества мелких полевых цветов, а на шее ромашка, нанизанная на леску. Она была облачена черную сорочку и выглядела невероятно довольной, ведя Даню, по живому коридору. Когда они шли, птицы осторожно опускали ветки и прутики ивы гладили их по голове и плечам, правда до Светы едва доставало из-за огромной разницы в росте, но девушку ни на секунду не огорчил этот факт. Дейдример подвела Даню к Ире и встала справа от них, так как слева был Миша с парнями. Она протянула его руку к атаманше, и та, благодарно кивнув, взяла ладонь парня в свою. Затем предводительница повернулась к Мише. Никита быстро спохватился и, взяв его за руку, протянул ей. Она так же благодарно кивнула и соединила их ладони. Данила мягко сжал пальцы Совергона. — Под небом этого Мира, я соединяю две души, две прекрасные птицы. И вы все, мои дорогие братья и сестры, стали этому свидетели. Да воцарится покой в ваших сердцах, да найдете вы спасение в душах друг друга, — торжественно произнесла Ира, отходя назад, чтобы Кашин мог подойти, так как Миша не мог. Данила приблизился к Совергону, и, чтобы их глаза оказались на одном уровне, опустился на колени. Он коснулся губами тыльной стороны ладони и заглянул в его глаза. Миша чувствовал, как полыхают кончики ушей и щеки, как все сжимается внутри, и, от переизбытка чувств, ему хочется кричать, но он не может. Воздух застревает в горле и вырывается в отрывистый вздох лишь тогда, когда Даня приникает к его губам. Раздалось птичье щебетание. Это насвистывали люди, искусно имитируя своих названных братьев, но при этом их мелодия была куда более разнообразной, звучала как самая настоящая песня. Еще какое-то время Миша видел, как за спиной Дани Света закружилась в танце с каким-то юношей, а затем отпустила его и попала в объятия девушки, уходя из вида. Данила толкнулся языком в его рот, забирая все внимание на себя. Миша вздрогнул и слабо надавил ладонью ему на грудь, ощутив стыд вперемешку с удовольствием. — Не при всех же… — выдохнул Совергон. — На нас уже никто не смотрит, — он чуть обернулся. Часть народа кружилась в танце, а Ильич с Юрой и еще парочкой человек вытащили стол, стулья и угощения на террасу. Ветви прикрепили к ограде террасы. Под одной из веток стоял Алишер, с полуулыбкой наблюдая за Никитой, который кружился, держась за руки с какой-то девушкой. — Но ты прав, остальное не для их глаз. Ни для чьих, кроме наших, — он дьявольски улыбнулся и, выпрямившись, взял Совергона на руки и куда-то понес. Миша молча уткнулся в его плечо, взглядом поймав Иру, что едва заметно кивнула ему, словно благодарила за что-то, и в ее темных глазах было столько любви, что у Миши защемило в сердце. Но Даня его очень быстро отвлек на себя. Они прошли по мостику, в один из домиков. У двери были лепестки, а на матрасе, набитом сеном, лежали цветки васильков и ромашек. Этот домик был достаточно высоко, а потому окно здесь было больше, чем у тех, что были ниже. Данила осторожно положил Мишу, а сам встал на колени по обе стороны от его бедер и снял с себя рубаху. Золотая полоска тянулась до самого живота, расположившись точно между рельефом пресса, который легко проявлялся, стоило парню чуть напрячься. Солнечный свет из окна лег на оголенную грудь и лицо, он чуть сощурил глаза и коснулся пальцами амулета на своей шее. Золото блестело на свету, он был похож на божество. Миша, собрав все силы в кулак, протянул руку и коснулся его живота. — Это… — он сглотнул. — Это теперь мое? — пробормотал Совергон. — Ага. А это, — Даня положил руку ему на грудь. — Теперь мое. Каффы слетели первыми, следом за одеждой Миши. Кашин лег рядом, на бок, так им было удобнее. Он взял слабую руку мужа и, следя за его глазами, водил по себе. Это было восхитительно, Совергон с удовольствием, с помощью Дани, размазывал золото по его телу, чувствуя, как оно становится горячим. Кашин отпустил его руку и потянулся к нему. Провел по бедру и потянулся за спину. — Нет, там… не надо, — тут же сбивчиво забормотал Миша, зажмурившись. Рука Дани пропала. — Посмотри на меня, — с придыханием прошептал Кашин, и Совергон послушался. Их взгляд встретились. — Ты прекрасен. Весь, — серьезно произнес он и потянулся к его губам. Миша вновь зажмурился, но в этот раз не от стыда за свое тело, а чтобы сдержать слезы благодарности и безграничной любви, что до краев заполнила его. Поцелуи сменялись прикосновениями и наоборот, иногда кожи касались уже не руки, а губы, и Миша едва ли не кричал, но что было еще приятнее, это когда он сам проделывал нечто подобное с Даней и сполна ощущал ответную реакцию. Цветки мялись под ними. Кашин сменил позу, оказался сверху, но не сел, а держался на своих согнутых ногах. Закусив его тонкий палец, Данила сжал их члены в горячей, измазанной золотой краской ладони, и принялся двигаться. Миша ощущал, как этот его образ запечатляется навечно. То, как удивительно плавно он изгибается, толкаясь в собственную ладонь, как солнце лучами играет на его позолоченной коже и взъерошенных волосах. Как он сводит свои рыжие брови к переносице, сильнее закусывая его палец, придерживая слабую руку за запястье. Очень скоро Миша перестал ощущать течение времени, боль, и то, сколько раз он кончил. Точнее кончался и начался по новой, словно переродился, откинул прежний мир, ворвавшись в новый, где его с любовью приняли и крепко прижали к теплой сильной груди.