#белыйклен

Картер снилась пустыня. Под идеально круглым белым солнцем с желтовато-оранжевой короной, на обжигающем, полуденном песке сидел ее лягушачий бойз-бенд. Джонни устало вздыхал во флейту и трубочка печально свистела, Картер грыз скорпиона, а Динки и Винки перетягивали кожу на барабанах, все равно через линьку проходили, вот и лишняя кожа нашлась. Как же спать хотелось, глаза закрывались (да, даже во сне). Картер зевнула, поморщившись, когда хрустнула челюсть. Подняла руки, чтобы начать дирижировать тренировкой, но вдруг остановилась, так и замерев с неуклюже согнутыми конечностями. Ладони покалывало, пальцы тряслись, как после кломипрамина. Картер посмотрела на горизонт. На лягушек смотреть не хотелось, они безумно ее разочаровали: не слушались, напали на магазинчик Ма и Па (а что если их удар хватит, не молодые уже), не танцевали от души, да и в песнях халтурили. Небо было приятнее этих паршивых, неблагодарных животных, земноводных (ой, да ладно, она видела, как Винки пьет молоко, хотя тот вполне мог просто кусать корову, тот ещё пакостник). И небо было прозрачно-белым с лёгким подтоном голубого и оранжевого по краям, и от того казалось куполом, накрывшим плоскую землю. И небо было тревожным. А может так перепутались чувства в Картер и она в свернувшихся узлом кишках винила бескрайнюю, излишне светло-голубую гладь. «Бойся и делай, иди вперёд и вверх, даже закрыв глаза, чтобы не глядеть на лаву под твоим тонким, неустойчивым верёвочным мостом. Бойся и делай одна, не надеясь, что тебе помогут. Даже если боишься, делай», — такую мантру повторяла себе Картер и ее это успокаивало, одни и те же слова в голове снова и снова. Что ж по крайней мере это лучше, чем «я хочу кричать», на чем она зависла до того, как ее руки начали дрожать от таблеток. Странная жизнь, вот вроде ей двадцать семь (пора в клуб, хехе), она родилась в Лос-Анджелесе, но так и не стала известной. Не запела сама, снялась-то всего в двух рекламах, а теперь и продюсерская деятельность не задалась. Оранжевая полоска на границе между небом и землёй тревожно напоминала самум. Картер почесал живот и похлопала по нему, чтобы успокоился, но противное, тянущее чувство под ложечкой не уходило. И кто бы ни тревожился, она сама или природа, это было не важно. Что-то наступало. Джимми квакнул особенно громко и пронзительно, как квакали обычные лягушки на болотах, призывая женихов и невест. Картер завелась: — Я вас из такой дыры вытащила, неблагодарные! Сколько можно мне жизнь портить? Работайте, цапли вас пожри, работайте по-японски! — А почему по-японски, мэм? — у Джимми когда он не пел, обнаруживался до странного низкий голос. — Чтобы до кароси! — прошипела она, подняв лягушку на уровень своего лица. Глубокий зелёный цвет на его тельце мгновенно ушел в серь. Картер никогда раньше не чувствовала в себе такого острого желания причинить боль живому существу, и она сжала руки. Ногти у нее были в этом сне длинными, треугольной формы с градиентно разлитым по пластинам черным лаком, с острой крошкой у лунки, не ногти, мифические когти — и Картер сжимала ими лягушку. Черное едва ли становилось еще чернее от алой, лягушачьей крови, руки только блестели еще сильнее. Картер трясла Джимми, и рот его растягивался до ушей, зубы трещали, вылезая между уже выросшими зубами, кончик языка щекотал нёбо, не вмещаясь в рот. И самум уже хрипел и бесновался рядом, толкая, царапая и прорезаясь сквозь кожу острыми песчинками. Квакстер, Динки и Винки прижимались к ногам Картер и она морщилась и отталкивала их, еще в силах сдерживать желание растоптать склизкие тельца, но не в силах побороть всплывшие мысли о том, как они ее бесили. Все темнело перед ее взглядом, но оранжевый подтон воздуха мешал проникнуться отчаянной, ненавидящей атмосферой, оставляя Картер в бескрайней тревоге. Сердце бухало в груди, руки тряслись, те самые руки, купающиеся в лягушачьей слизи и слишком красной, чтобы по-настоящему принадлежать земноводному, крови (и ведь Картер понимала, что спит, раз отмечала такие мелочи). Она чувствовала холодную влагу на лбу и висках, от пота. Квакстер подпрыгнул и ударил своей огромной жабьей головой в живот — и Картер закричала, выпустив Джимми, но не испустив ни звука. Песок забился в раззявленный рот, обжигая, обдирая горло, щеки и язык. Картер отплевывалась, фыркала и кричала, сама себя оглушая, но так и не произнося ни звука вслух. Редко ей снились подобные сны — когда беспомощна и наедине со своими ошибками и бескрайним, бьющим в нутро настоящим-будущим. Ведь ты не успеешь и глазом моргнуть, как тебя похоронит пустынная буря, и те, на кого ты злилась, начнут искать спасение в тебе, начнут толкать тебя в бурю, и ты потеряешь голос и сможешь только бесполезно оглядываться ослепленными песком, слезящимися глазами. Что ещё делать бедняжке? Кричи, не кричи, никто не услышит. Картер закрыла рот и сделала мощный глоток, песок, слюна, слезы, жабья кровь, все скаталось в большой комок и медленно и удушающе покатилось в живот. Кричать было бесполезно, она все равно пыталась каждый раз и каждый же раз замолкала и проглатывала так и не сказанные слова. «Тебе нужна помощь.» — «Помощь?» Картер и не помнила, кто так с ней говорил (и говорил ли вообще, или то было лишь эхо после заслушанной до дыр кассеты с аудиокнигой Секрет, которая вспылывала среди таких тревожных снов). Картер села на колени, лягушки прижались к ней, Квакстер закапывал тело Джимми лапками, как собака. — Ну, парнишка попал тебе под горячую руку, бестия. — Тоже хочешь? — Картер прищурилась, холодно и дерзко смотря на Квакстера. — Не-не, хозяйка, — квохчуще рассмеялся он со звуком, словно по пустой бочке ударили, — я тебя теперь боюсь. — Сарказмируешь? — По полной, детка, по полной, — Квакстер похлопал ее по колену, оставив липкий, склизкий отпечаток на джинсах. Картер ухмыльнулась и отпихнула его. Буря не утихала, Картер чувствовала порезы на незакрытых щеках и ладонях, особенно больно и остро — на этой тонкой перепонке между большим пальцем и указательным. Но хоть ветер и песок взбесились, вокруг них с лягушками стояла тишина. — Око бури, хм, — мягко произнес Винки, у него в отличии от брата голос оставался таким же высоким и при простом разговоре, и при пении. — Неплохо, неплохо. — Что?! — В прошлый раз ты не смогла вылезти из колодца. Картер сжала зубы и отвернулась. Чёртовы лягушки!