#белыйклен

Форд проснулся на кровати, сначала сразу не поверил, что лежит на матрасе, настолько мягкость чувствовалась подозрительной. На нем не было ботинок и куртки, но кто бы ни принес его сюда (а может сам дошел, чем черт не шутит), дальше раздеть не позаботился. Форд потянулся, с наслаждением чувствуя, как похрустывают косточки и расслабляется тело после того сумасшедшего приключения. В следующий миг улыбка сменилась хмурой гримасой, он ещё ни разу не терял людей во время своих исследований. И даже унести тело Картер, чтобы похоронить по-человечески, не получилось. Похоже скалы Гравити Фолз станут его личным Эверестом. Может, на реальный отправиться тогда, йети поискать? Форд стянул носки и кинул под кровать, шевеля пальцами, на которых еще чувствовались маленькие засохшие пятна земли. Хоть и чувствовал себя грязным, вставать не торопился. Он смотрел на комнату, будто впервые увидел ее. Дневник под подушкой, так и должно быть, но в остальном — все так странно, так ново. Он и не замечал, что окна выполнены в треугольной форме, а на противоположной стене весит календарь прошлого года с грузовиком (Дэн подарил, что ли), у шкафчика с банками заспиртованных образцов стоит ваза с кленовыми листьями и еловыми ветками. Вдруг остро захотелось блинчиков. Форд провел ладонями по лицу, похрипев ворчливо, и резко сел. Голова на миг закружилась, аж перед глазами потемнело, что ж старость не радость, ему уже двадцать шесть лет как ни как, четверть жизни прошла. Мысли о Картер не шли, он плохо ее знал, да и чувствовалось так, словно часть мозга, отвечающую за это, укололи стоматологическим анестетиком. Маленькими шагами, один за другим. Форд дошел до ванной комнаты и повернул рычажки на душе, трубы погудели, зашуршал бойлер, пока нагревались пластины тэна. Форд протянул руки под струю, холодом обожгло, облекло как перчатки, и что-то успокаивающее было в этом потоке, в этом добровольном давлении на ладони. Он встряхнулся, как собака, отросшие волосы хлестнули по лицу, в маленьком зеркале, висевшем на одном гвозде отражался тот, кого Форд не особо хотел видеть сейчас. Он пошкрябал себя по подбородку, щетина отросла так, что уже в мелкую бороду превращалась. Веки болели, тяжелыми казались, опухшими. Вскоре полилась горячая вода, Форд скинул грязную одежду и встал на нагревшийся кафель, подставил лицо душу. Кусок коричневого хозяйственного мыла, жесткий, крошащийся в руках прошелся по телу, Форд и волосы им мыл, и запах этот горько-мыльный окутывал его не уютным одеялом, но плащом спокойствия. Все могло поменяться, а хозяйственное мыло пахло так как пахло. Завернувшись в полотенце, он вышел в коридор, прохладный сквозняк заставил волоски на ногах подняться, а по руками поползли мурашки. Форд вернулся в комнату и натянул первые попавшиеся трусы, носки, штаны и футболку, и снова сел на кровать, опустив локти на колени. Он сжал руки в замок, но гладкое, сухое ощущение от кожи, легкий шорох трущихся друг о друга пальцев отвлек его. Форд поморщился и сжал руки сильнее, чтобы прекратить их дрожь. После горячей воды сильнее заныли синяки и порезы, пришлось с десяток мелких камушков пинцетом доставать из ступней. Удивительно, что на груди, куда пришелся основной удар гигантской руки не осталось следов, кожа там была до странного чистой и неповрежденной, даже старые шрамики испарились. Форд выдохнул и облокотился о стену, поджимая колено к груди. Голова уютно уткнулась в стену тоже. Ему нужна была поддержка. Из произошедшего в пещере вспоминалось мало, дневник мог помочь, но пока Форду не хотелось заглядывать в него. Разум бесновался, обычно, он представлялся Форду потоком, каждую мысль можно было выловить сачком и отпустить дальше, рассмотрев, но сейчас в его ментальном пространстве вода разлилась, заболотилась, а кое-где, где еще оставались чистые участки, появились гигантские камни, создававшие воронки и пороги. Сплошной беспорядок. — Она умерла, — вслух произнес Форд, слова горчили. Почему он не чувствовал ничего, кроме онемения? Так старался ее спасти… На кухне нашлась банка томатного супа и пакет сухарей. Форд с минуту рассматривал странную дыру на металле, но для своего душевного спокойствия решил, что это он сам так неровно в прошлый раз открыл, хотя и на то, что его припасы могли подъесть крысы (или гномы) в этот момент ему было все равно. Щелкнула спичка, загудело синее пламя на газовой плитке, ее темно-зеленые бока напоминали ёлки — и те же деревья виднелись в окно. Форд оглянулся, пусто, а раньше ведь не ощущалось так. Но раньше он и не позволял рефлексии захватывать его надолго, чтобы осмотреть дом. Суп забурлил и Форд сыпанул туда пол пакетика черного перца, взял жестяную банку с собой и поставил на стол, добавил сухарей. Топя сушеный хлеб ложкой, он смотрел вперед. И зачем ему второй стул? Напарника нет, да и гостей не предвидится, Дэн Кордрой приходил только по делу. Форд хмыкнул, сунув ложку в рот. Он посмотрел вниз и, сосредоточившись, набрал супа. Сглотнул. Горячее, простой текстуры, мягкое и соленое. А ведь хотелось панкейков. Вспомнилось вдруг, яркой, болезненной вспышкой укололо мозг, Форд аж со стоном уронил голову в ладони. Вспомнился Стенли и наведенный светлячками морок о том, как они жили вместе с братом в этой хижине. Стенли-то хорошо готовил, наловчился во время своих путешествий, и даже из кубика куринного бульона и старой морковки мог приготовить пир. И ведь это было ненастоящим. Но казалось таким реальным. Форд потер глаза твердой частью ладони, той, где она переходила к запястью. Видились, как наяву, сценки, словно под светлым, солнечным фильтром. Как Стенли готовит, как подкладывает посуду в раковину, когда Форд ее моет, потому что «кто последний, на том и наряд», как играет с Шифтиком, уча его уводить перстни и часы, претворяясь котиком или птичкой, как разгадывает кроссворды, спрашивая каждое второе слово у Форда, даже если знает сам. В комнатах бы появились плакаты с девушками и боксерская груша («Не забываешь тренировки, Шестопал?»), и телевизор. Форд обернулся, слышал голос ведущей того денежного шоу (как ее там звали), которое обожал младший брат. Но морок, наведенный на этот раз его собственным разумом, растворился. Там, где должен был стоял телевизор, стояла белая доска, покрытая вопросительными знаками. Форд посмотрел на телефон, зрение сузилось, как при туннельном синдроме, все его существо потянулось набрать номер. Мама ведь говорила, она еще поддерживала с ним связь. Ведь так просто, всего шесть цифр, 618-618. Но тело казалось тяжелым, придавленным к стулу тройным джи. Форд ударил себя в грудь, прокашлялся и, борясь за каждый шаг, подошел к телефону. Гудки пошли. — Алло, — с южным акцентом протянула девушка, — кто говорит? — Карла, — послышалось издали, — сбрось трубку, опять коллекторы. — Чмоки-чмоки, — сообщила девушка, — и пока. И снова гудки. Форд так и не успел произнести ни слова. Но по голосу казалось, что с братом все в порядке. Хоть с одним из близнецов. Он кивнул сам себе и криво улыбнулся. А что делать дальше? Форд сжал пальцами переносицу, у него все еще оставалось дело — открыть всеобщую теорию аномальности, и только что Гравити Фолз показал ему дверь на его темную сторону. Осталось понять, как добраться до ядра. В «Обеде Жирнушки» как обычно пахло жареным тестом и кленовым сиропом. Сьюзан, полненькая шатенка, намывала стеклянную эатжерку с пирогами, усатый мексиканец, жаривший пироги и блины, подпевал забавной песенке с радио. Было так тихо и сонно, что слышалоссь, как муха летает. Форд думал просто прошмыгнуть и сесть за столик, но опять забыл, как сильно его появления привлекают внимания. Вот ведь издержки уединенной жизни на краю маленького города и общения с болтливым дровосеком — всем вдруг становится интересно, что там у других происходи. А Дэн вообще рассказывал о Форде, как об ученом, исследующим историю Гравити Фолз. Приятно же поучавстсвовать в настоящем исследовании. Был некий пиетет у гравитифолзчан перед Пайнсом. Но сегодня это не поглаживало его эго, а наоборот, напрягало и хотелосьбы этого избежать. Да только у его столика оказалась Сьюзан, прокатившись на роликах так быстро, что едва успела затормозить, чуть не завалившись на Форда. Но рассмеялась и вытащила блокнот из кармана фартука. — Экая я неуклюжая. Не часто увидишь тебя в наших краях, голубчик. А лесная жизнь тебе к лицу, какая линия челюсти… загляденье, — она похлопала ресничками и постучала кончиком ручки по краю ее накрашенных губ, — чего заказывать будешь? Чаю, кофе, меня? Ах-хах-хах, шучу-шучу, милый. Так что у нас будет? — Порцию панкейков с кленовым сиропом и черный кофе без добавок, пожалуйста, — мерно произнес Форд, положив листок меню на край стола. Вот только Сьюзан ему снова состроила глазки и не выглядела так, словно собирается уходить прямо сейчас за заказом. — Хороший выбор. Может, и запеканочки сверху? Хосе такую хорошую приготовил, из белки. — Нет, спасибо. — А пирога с ревенем на десерт? — Нет, спасибо. — Так может малинки замороженной к панкейкам, я по глазам вижу, ты голодный, как вол после пашни, голубчик. — Нет, спасибо. — Темнишь… — протянула, улыбаясь Сьюзан, — но раз говорить не хочешь, настаивать не стану. Скоро вернусь с заказом, — она подмигнула и уехала на роликах, изящно поднимая ножку, в сторону кухни. Форд сложил руки в замок на столе и посмотрел по сторонам. Старый-добрый «Обед Жирнушки», сколько таких, застрявших во вневременьи кафешок с красно-белыми скатертями и курящими посетителями, и жирным беконом к яичнице, и музыкальными автоматами, которых приходилось ударять кулаком, чтобы пластинка упала в проигрыватель… Форд вздохнул чуть свободнее. Здесь, среди людей, хоть и поглядывющих на него украдкой (многие стеснялись с приезжим поговорить), он чувствовал себя легче, чем в хижине. Им он мог позволить смотреть на себя, от посетителей кафешки не исходило негативных эмоций. Просто безобидное любопытство. Форд привык, что на него пяляться все время, для кого-то очки работали триггером, а кто-то и количество пальцев успевал пересчитать. Но по крайней мере сейчас он не был для них участником дикого, идиотского реалити-шоу. Он снова выдохнул, не позволяя злости разгореться. — Вот твой простой завтрак, голубчик, — на стол перед ним плюхнулась с хрупким звоном тарелка, да так, что стопка панкейков подпрыгнула. Следом встала бутылка с сиропом. А вот кружечку с черным, как ночь, густым, как смола кофе Сьюзан поставила аккуратно. — Спасибо, — буркнул Форд. — Наслаждайся, — она снова подмигнула, — если понадобится чего, я всегда рядом, только позови. Форд ухмыльнулся двусмысленности и кивнул. Да уж, представил на мгновение Сьюзан вместе с собой в той пещере… и чем бы она помогла? Сковородкой бы волшебные ручки отбивала? Отрезав кусок, Форд вдавил в него часть масла, и поднес ко рту. Пережевал. И чего, спрашивается, так долго мечтал о них, в чем смысл? Все такое же чуть резиновое тесто с вкусным, густым, но слишком сладким сиропом. Форд отпил кофе и поморщился от горечи, но сахарить его принципиально не стал. Завтрак полностью соответствовал его мрачно-ностальгическому чувству. Что такое панкейки, как не комфортная еда из детства? Форд хмыкнул и взял бутылку с сиропом в руку, рассматривая девушку на этикетке (тетушка Джамина). Вспомнилось как они со Стенли соревновались, на кого первого упадет капля сиропа. А что получал победитель? Кажется, половину панкейков проигравшего, хотя память на этот счет подводила. Форд вздохнул и сунул в рот другой кусок панкейка. Прожевал. В окно светил желтое с рыженцой солнце, фальшиво-летнее, но все равно приятное для ноября. У крыльца в кафешку лежала ледяная каша вперемешку в грязью, палыми листьями и хвоей. Здесь пахло кофе, а вот прошел кто-то слишком потный (Форд не повернулся от окна, чтобы посмотреть). Елки вызывали гнетущее ощущение, подбирались к городу, словно стража враждебного мира. Хотя можно было посмотреть и по-другому, как о силе и выносливости первых поселенцев, прорубивших себе дом посреди леса. Форд хмыкнул и собрал блинчиком сироп, тесто пропитывалось сладостью, размокало. — Ведут сквозь туман, — услышал он низкий голос с влажным подтоном, словно в нос говорили, — блики млечной луны. Все, что терял ты найдешь. Былые печали — лишь эхо той весны. Форд повернулся к певцу и застыл, чувствуя, как напряжение сковывает тело. Но он же видел своими глазами… — Но где мы сейчас и где быть должны? — напевала жаба, играя на гитаре — и сны это сны, но веришь ли ты. — Что легкий ветерок манит сквозь листву, — вступили еще две, меньшего размера, — и осень красит мир. — Нежно закружит памяти мотив, — под конец присоединилась лягушка в чайнике, который стоял рядом с первым солистом и до этого момента казался странным, кэролловским реквизитом, — прекрасней нету лжи… прекрасней нету лжи… Напротив и наискосок от лягушачьего квартета сидела Картер. Волосы у нее были короткими, почти как у мальчишки, и от того шея казалась особенно хрупкой, и странно, что она не надела шарф или водолазку, синие отпечатки от тяжелой хватки ручной ведьмы было видно. Форд встал, уронив вилку, не совладав с руками. — Как ты выжила? — но его вопрос потерялся в апплодисментах, да и голос сел до шепота. Картер обернулась и улыбнулась: — Ты жив! Вот только за ее столиком сидел и, манерно выставив мизинчик, пил чай мистер Полайт. Форд почувствовал, как горький горячий комок подступает к горлу. Еще ничего не закончилось, не так ли?