Канарейка

Арсений не может уснуть до самого утра. Он жмется к спящему Антону, терпит чудовищный жар его тела, чувствуя, что вся футболка уже стала насквозь мокрой, но не отодвигается от него, потому что чувствует себя блядски виноватым. Губы саднит от чужих поцелуев; руки горят от чужих прикосновений. Петрову, кажется, ничто не мешает спокойно спать. Он посапывает на полу, подложив руку под подушку, и видит уже, видимо, десятый сон. Попову его этой подушкой задушить хочется. Стоило Арсению осознать случившееся, собственную глупость и ошибку, он тут же оборвал поцелуй и вернулся обратно в постель к своему человеку. Потому что Шастун, блять, его. Он его парень. Его партнер. Его возлюбленный. Не Саша этот. Не этот ебаный Саша, черт возьми, у которого руки сухие, который готовить умеет, делает ему просто так апельсиновый сок и смотрит на него так, что в лоскуты, и в мясо, и всмятку. Сука. Арсений встает с постели сразу, как видит, что на кухне от света из окна стало немного светлее, и идет к холодильнику, параллельно хватая с мойки перевернутую турку и оставляя ее на столешнице. Попов открывает холодильник и замирает: вся нижняя полка завалена целой сеткой свежих апельсинов. Должно быть, Саша вчера вместе со всеми продуктами купил. Арсений переводит взгляд на турку, затем снова на апельсины. И опять на турку. — Нахуй тебя, Петров. Нахуй тебя, — сквозь зубы цедит он, закрывая холодильник. Не станет он за два каких-то несчастных дня менять свое восприятие идеальных отношений. Антон любит его, Арсений знает. По-своему, немного импульсивно, порой похуистично, но любит. Потому что это, блять, Антон. Так было всегда. И все эти доводы Петрова считать, что в этих отношениях счастлива лишь одна сторона — бессмысленны. Арсению нравится варить этот ебаный кофе в семь утра, нравится смотреть ебаный футбол, и он проживет без этой ебаной рисовой каши на завтрак и без апельсинового сока. Проживет. Арсений снова берет пакетик с зернами и придвигает к себе ближе кофемолку, бесшумно открывая пакетик. Голова гудит от мыслей. Желание просто вернуться сейчас к Антону в постель и постараться забыть обо всем, как страшный сон, крепнет в сознании с каждой последующей секундой. Попов закрывает глаза, откидывая голову назад. Сложно, сука. Как же все это сложно. И внезапно родные ладони проскальзывают под руками, ведут по ребрам сверху вниз, мнут в пальцах серую хлопковую ткань. Теплые губы целуют ореол седьмого позвонка, спускаются ниже, чуть прикусывают через футболку кожу на левой лопатке, и Арсений закусывает губу от удовольствия, в животе начинает сладко тянуть. — Ты там пополам что ли согнулся? — улыбается Арсений, поворачивая голову и медленно открывая глаза, рассчитывая поймать в поцелуй любимые губы. И вместо этого шарахается в сторону, хватается руками за край столешницы и в панике выдыхает. В серо-зеленых глазах пожар, который уже погубил сотни гектаров хвойных лесов и пару близлежащих деревень. — Какого хрена ты творишь? — разъяренно шикает Попов. Сердце бьется по ребрам грудной клетки как у маленькой птицы, попавшей в клетку поневоле. — Ничего я не делаю, — спокойно шепчет Саша и кладет на пояс руки, пожимая плечами. На нем снова футболка Антона. И Арсений в ярости, потому что Петров не имеет права ее носить. Это подарок. К тому же, Саша — не Антон. И никогда им не станет. — Не подходи ко мне, — предупреждает его Арсений. Петров в примирительном жесте сгибает руки в локте ладонями вперед и делает два шага назад, качая головой. — Не бойся своих желаний, — с ухмылкой произносит он. — Не прикасайся, я тебе серьезно говорю, — уже попросту выходит из себя Арсений. — Ладно. Саша кивает, спиной направляясь к выходу из кухни, после чего скрывается за стенкой, начиная, видимо, собираться. Арсений тяжело и поверхностно дышит, стараясь угомонить бешено бьющееся в глотке сердце. Руки мужчины дрожат, зерна падают куда-то мимо кофемолки, и он рассеянно собирает их по всей поверхности, поджимая губы. Он слышит, как ворочается Антон, как желает доброго утра Петрову и о чем-то начинает с ним разговаривать. Попов во всю начинает орудовать ручной кофемолкой, только бы небольшой шум забил слуховые каналы и позволил ему не слушать вообще ничего из того, о чем они говорят. Арсений голоса Саши слышать вообще не хочет. Минуты тянутся бесконечно, Арс все так и стоит у плиты, помешивая на медленном огне кофе в турке, и у него внутри что-то обрывается, когда он слышит хлопок входной двери. Он замирает на месте, опускает ладони на столешницу и опускает голову вниз. — Доброе утро, — входит на кухню Антон. И Арсений срывается с места, сгребает его в охапку, впивается в губы парня с жадным поцелуем, стараясь вложить в него только страсть и свою безграничную любовь, а не сожаление и раскаяние за то, что случилось этой ночью. Попов старается самому себе что-то доказать, пытается вдолбить в голову мысль о том, что он принадлежит только ему и никому больше, позволяет клеймить свои губы раскаленным поцелуем и вбивать себя в новенькую кухонную столешницу, хватаясь за родные острые лопатки короткими ногтями. — Я люблю тебя, — сбивчивым шепотом говорит он, впечатавшись щекой в дверцу шкафчика, и принимает в себя парня, переплетая с ним пальцы. И вдруг понимает: не то. — Я тебя люблю. На плите впервые за два года отношений из турки убегает кофе.