Из пепла

      Волосы у Сайо роскошные.       Идеально прямая иссиня-чёрная волна — длинная, длинная, ни конца, ни края ей нет. Точно такая же, конечно, у его сестры, но Сайо ведь не девушка. Он выделяется среди остриженной массы так ярко и неоспоримо, как сияет в небе солнце.       Волосы, догадывается Эдо, его гордость и радость. В их общем с Мизучи шкафу целый отряд флаконов и коробочек: масла, сыворотки, травы для отваров… И два крепчайших костяных гребня — другие не выдержали бы.       Сайо невероятно идёт эта волна волос. С ней он красивее любой девочки, Эдо знает точно — но не думает о том, что это может (или не может, ни за что не может) значить. Ему нет и одиннадцати — что-то он ещё точно может себе позволить.       И он позволяет себе смотреть. И думать о том, до чего иногда хочется коснуться, погладить, до чего отчётливо иногда чудится, что под пальцами будет — шёлк. Великолепный. Невозможный. Эдо готов спорить: такого не было ни у одного Императора за всю историю человечества.       Когда через какие-то две недели его желание сбывается, он готов брать его назад почти на коленях.       У Сайо страшный жар, он совсем ослаб и не может даже толком ходить. Он бледный, у него на щеках алые пятна, и дышит он часто-часто и совсем неглубоко, а невозможные волосы потускнели и спутались.       Эдо верно дежурит у кровати, замачивает лоскуты в холодной воде, прикладывает ко лбу, гладит, едва касаясь, убирает со лба прилипшие прядки. Хочется сделать что-то ещё, помочь как-то иначе, но — как?..       Плечи опускаются под тяжестью: если Эдо хороший подопечный, то он должен сделать так, чтобы Сайо сейчас же выздоровел! Но лекарства действуют медленно, словно вовсе не торопятся разгоняться в крови, и каждая секунда ожидания бьёт ножом в грудь.       Как он может спасти, если не в состоянии не то что вылечить — даже облегчить жар и боль?..       Дело ему даёт забежавшая на минуту Мизучи.       — Всё хорошо, но он с волосами потом умается, — бросает она. — Поможешь?       Протягивает гребень и узкую алую ленту, ту самую, что так часто мелькает в её причёске. Эдо почти не чувствует пальцев — свело от холода — и боится ухватить воздух, но каким-то чудом в руках оказываются кость и атлас. Мизучи исчезает так быстро, будто её и не было.       Из всего произошедшего Эдо в полной мере успевает осознать только одно: Сайо нужна помощь. Значит, он должен суметь. Даже если он впервые в жизни держит в руках такой гребень, такую ленту и до дрожи боится лишний раз побеспокоить Сайо, провалившегося в горячечную полудрёму.       Герои не переживают по пустякам.       Волосы поддаются медленно-медленно, один узел за другим. И когда только успели настолько спутаться?..       Когда лекарство заставляет жар хоть немного отступить, Сайо удаётся сесть спиной, и Эдо сосредоточенно раскладывает тёмные пряди по спине, еле заметно приглаживая каждую. Они не стелятся под пальцы шёлком — но они, гордость и радость Сайо, часть самой его души, будут в полном порядке. Этого должно быть достаточно.       Как и того, что, расчёсывая, он пропускает их через пальцы — убедиться, что удалось распутать все-все, даже самые крохотные узелки. Всё должно быть идеально — и никак иначе.       Сама коса, впрочем, — задача куда сложнее. Сначала совершенно неясно, как поступить с третьей прядью и как сделать так, чтобы все три формировали равномерный узор. Затем пряди начинают путаться при попытке их переплести — и приходится расчёсывать всё заново, с нуля. Сайо не издаёт ни звука — Эдо подозревает, что тот успел снова задремать.       Если предыдущие два подхода провалились, должен быть третий. Или четвёртый, пятый, двадцатый, сто тридцать седьмой… И хоть один из них просто обязан увенчаться успехом. По крайней мере если дело касается Сайо.       До этого он держал в каждой ладони по пряди и перекрещивал руки, чтобы переплести их, — а что будет, если попытаться как-то взять их в одну руку, а второй не давать волосам спутаться в одно огромное хаотичное целое?..       Сказать легко. Сделать… Эдо засекает по часам у кровати — шестнадцать минут и тридцать семь секунд уходит на то, чтобы понять, как именно следует держать пальцы.       После этого наступают самые страшные семь минут двадцать девять секунд в его жизни. Пальцы подрагивают едва заметно и напряжены так, будто держат не волосы, а самую нить жизни Сайо — или его самого. Страшно даже лишний раз вздохнуть, вдруг гармония рухнет, — и воздух изнутри жжёт лёгкие, а подступающие слёзы — глаза.       Герои не плачут. И он, Эдо Феникс, уже не тот потерянный маленький мальчик, не способный в одиночку защитить даже себя, не говоря уже о том, чтобы помогать другим.       Он — спаситель.       Иссиня-чёрные волосы ложатся под пальцы пусть не шёлком — но послушным сатином, а это уже куда больше, чем он мог представить себе какие-то две недели назад.       Красный — совсем не цвет Сайо, думает Эдо, старательно завязывая ленту. Слишком яркий, кричащий, вульгарный.       Сайо намного изящнее. Тоньше. И даже таким — бледным и осунувшимся, с испариной на лбу и ярко-розовыми пятнами на щеках, — он красивее любой девочки.       Эдо позволяет себе смотреть, как Сайо мирно дремлет, прислонившись к стене. Тянется намочить для него очередной лоскут в холодной воде.       И по-прежнему не думает о том, что это всё значит.