Самые яркие звёзды

Яркие солнечные лучи разбудили Чимина, пробравшись в его комнату. Он не собирался вспоминать события сегодняшней ночи, так как не хотел накручивать себя тонной мыслей о Юнги. Он старался думать о том, что всё как обычно, всё как и было. Только добавился один человек, который совсем чуть-чуть треплет его нервы. Сделав глубокий вдох, он поднялся с кровати и увидел раскрытый блокнот, где был написан ночной стих Чимина. Хотелось ударить себя по лицу, потому что во-первых, он не хотел сейчас вспоминать его ночные похождения вместе с Юнги, во-вторых, он не закрыл блокнот, а его мог кто-нибудь увидеть, а в-третьих, Юнги. Черт возьми, Пак Чимин, почему ты не закрыл свой блокнот со своими никому ненужными стишками? Во всяком случае его, вероятнее всего, никто не брал и не трогал. Поэтому, перестав себя накручивать, он убрал кровать, переоделся и спустился вниз. — Доброе утро, — поздоровался Пак с мамой, которая уже готовила что-то на кухне. Юнги на горизонте не было видно. — Что на завтрак? — Доброе, у нас сегодня омлет. Чимин чуть ли не спросил где Юнги, но резко передумал, так как посчитал это совершенно ненужным. — Мне идти за цветами? — Да, сорви что-нибудь на свой вкус. И первое что приходит в голову Чимину — васильки. Не задумываясь ни о чём, он вышел из дома, чуть ли не задавив дверью сидящего на крыльце Юнги. — П-прости, я тебя не заметил, — простонал Пак, остановившись рядом с «пострадавшим». — Тут либо ты виноват, либо дверь или я, — серьёзным тоном пробормотал Юнги, рассматривая свои ботинки. Чимин совершенно не понял, к чему старший сказал это, но решил, что пусть будет так. — Сходишь со мной за васильками? — теребя футболку своими маленькими ручками, стесняясь, спросил Чимин, посмотрев на макушку головы Юнги, в очередной раз подметив, что его волосы стали белыми, напоминающими сахар, но скорее снег, ведь он больше подойдёт к его характеру — Мин такой же холодный. — Сегодня обещают дождь и грозу, — напряжённо дрожащим голосом сказал старший, а Пак очень удивился, ведь тот всегда говорит чётко и ясно, без запинок, а тут дрожь в голосе, неужели он… — Так ты пойдешь? — Не хочу, — эта фраза явно обидела Чимина, так как тот надеялся на очередную прогулку рядом со старшим, даже может и на беседу. — Ладно, — ответил Пак и перед тем как уйти, ещё раз бросил взгляд на Юнги, который всё также рассматривал свои ботинки. Что в них такого интересного?

***

— По радио сказали, что будет дождь с грозой, но это ближе к вечеру. Я знала, что солнце столько дней не продержится, ему же нужна смена, — расставляя тарелки с едой на стол, сказала мама Чимина. Хоть и Пак знал, что будет дождь (благодаря Юнги), он всё равно сделал вид, что удивлён, ведь попрощаться на какое-то время с вечно улыбающимся солнцем он не собирался, а Юнги как и сидел с каменным лицом, так и продолжал. Казалось, что он одним лишь взглядом готов убить лежащий на столе хлеб вместе со скатертью и вилками. Но вот когда мама сказала про грозу, то Чимин сразу обратил внимание на белобрысого парня, ведь увидеть то, как он вздрогнул, было бесценно. Неужели он правда чего-то боится? На реплику матери никто не ответил, поэтому она села за стол вместе с юношами и все вместе стали завтракать. Пока Чимин ел свой омлет, он стал рассуждать, чем же можно сегодня заняться, раз к вечеру пойдет дождь. И все варианты либо не подходили, либо ему просто не хотелось это делать. Но тут в его голову пришла замечательная, как он посчитал, идея. Почему бы не поиграть на пианино ту мелодию, которая вчера играла у Юнги, тот же всё равно исправил его ноты. А может придумать что-то своё и доделать мелодию? Голова кипела от такого количества мыслей, поэтому он просто потряс ею, дабы «освободиться» от них. — Чимин, ты хочешь есть омлет с волосами? — из этой эйфории его вытащила мама своим достаточно подходящим вопросом. Зачем он трясёт головой над едой? — Не хочу. — Когда-нибудь, я тебя налысо побрею, если такое еще повторится, — мама вела себя достаточно серьёзно, что немного напугало Чимина, а Юнги лишь усмехнулся. Ему это показалось забавным. Всем бы это показалось забавным, но не Чимину, лицо которого покрылось красной краской, а затем краска распласталась и на уши. — Не надо. — Ну и не тряси головой, Господи. Кстати, сходите в лес за ягодами, говорят, земляники там на всю деревню хватит. Чимин бы с удовольствием сходил бы туда. Один. Но не с Юнги, нет-нет-нет. У него сердце из груди чуть не выпрыгнуло, когда мама сказала «сходите», а не «сходи». Он думал, что привык к парню, а тут ему с ним еще и за ягодами ходить. Ей Богу, будто его на каторгу отправляют, а не в лес. Юнги никак не отреагировал, он лишь встал с места, поблагодарил маму Чимина за завтрак и отнёс тарелку в раковину. — Давайте, пока небо чистое и насекомых особо нет. Сейчас принесу вам корзинки. Чимин просто сидел и смотрел на блюдце, в котором лежали кубики сахара. Белые кубики. Такие же белые, как и волосы Юнги. Он улыбнулся, когда понял, что сахар у него ассоциируется со свирепым Мин Юнги, который, если бы был съедобным, то имел бы вкус острого перца или горчицы. Уж точно не сахара. Когда он услышал, как входная дверь хлопнула, то быстро схватил один кубик, положил в карман и направился к выходу. — Вот, держите, — мама Пака протянула обоим парням корзинки, после чего дала Чимину средство от комаров, ведь в лесу их пруд пруди. — Так, собирайте землянику, если найдете чернику или малину, то тоже собирайте. Больше — лучше. Ребята кивнули и направились в сторону леса, через поле. Чимин осторожно обходил полевые цветы, любовался на каждую бабочку и жучка в то время, как старший шёл с каменным лицом, давя под собой всю растительность. — Юнги, остановись, — уверенно сказал Пак, когда уже смотреть на то, как умирают цветы, стало очень неприятно. — Не наступай на них, им же больно. — Чего? Ты сказок начитался? Это всего-то полевые цветы, их ещё дофига тут. — Ты всего-то человек, таких как ты ещё дофига. Слушай, давай не будем ссориться, нам осталось идти чуть-чуть, давай аккуратней. — Я сейчас развернусь и уйду, не хочу тебя терпеть. — Я умею молчать, только не наступай на них, — после этих слов Юнги закатил глаза и ступил дальше, а слова «не хочу тебя терпеть» очень задели Пака, ведь ещё прошлой ночью старший говорил с Чимином про музыку и что она везде, а теперь посылает его так, будто это для него обыденное дело. Может музыка — это единственный путь его понять? Когда они доходят до леса, то их сразу окутывает мрак. Солнце пробивалось сквозь листья на деревьях, но тут было определённо темнее, чем в поле. — И куда нам идти? — спросил Юнги, ведь он тут впервые, а Чимин указал пальцем на тропинку, которая вела к небольшой полянке.

***

С Чимином правда было что-то не то. Он никогда такого не испытывал. Парни сели на корточки и стали собирать ягоды, а сердце Чимина колотилось, как бешеное, каждый раз, когда его рука мельком дотрагивалась до руки Юнги. Как до этого подметил Пак, до руки настоящего пианиста. Ещё он заметил, что его руки постоянно холодные, хоть и Мин достаточно хорошо питается. Он бы и не подумал, что тот может за раз съесть куриную ножку с макаронами, закусить овощным салатом с бутербродами и залить это всё яблочным соком. Он выглядит как мертвец, такой же худой, бледный и холодный, как и снаружи, так и внутри. Чимин правда сначала подумал, что тот питается только водой и сигаретами, изредка балуя себя нормальной и полезной пищей. С Чимином правда, что-то не то, ведь в следующую секунду он достаёт из кармана кубик сахара и держит его рядом с волосами Юнги. — Ты че делаешь? — также свирепо спросил Юнги, отодвигая руку того от своей головы. — И правда, как сахар. — Чего бл- — Твои волосы, — Чимин посмотрел в глаза Юнги, поставив в голове галочку на пункте «взгляд, который может убить». — Они как сахар. Они тоже белые. — Ты идиот? — Нет. — Твои волосы, как солома или как моча. — Я про свои не говорил. — А я сказал. — Ты красился в зелёный? — Это был мятный, дальтоник. Поняв, что они отошли от того, чем должны заниматься, Чимин промолчал на слова Юнги, посчитав это правильным, и продолжил собирать землянику. Старший тоже не стал медлить, поэтому уже через пару секунд также накладывал ягоды в корзинку. Время пролетело незаметно, ведь когда они вышли из дома было одиннадцать, а сейчас, как сказал Юнги, посмотрев время на своём смартфоне, было уже одиннадцать сорок два. И правда, время летит, когда ты занимаешься каким-то делом. Чимин давно стал это замечать, даже когда делал записи в блокноте. Он мог начать что-то писать, размышлять над этим, а потом удивлялся, как это прошло уже два часа. Это удивительно, ведь время летом — драгоценное, терять его очень трудно, поэтому Пак старался провести своё лето с пользой, будь это помощь по дому или же прочтение познавательной книги. Прямо сейчас Чимин собирался сесть за фортепиано и поиграть что-то. У него не было желания сыграть что-то определённое. Он просто хотел понажимать на клавиши своими маленькими пальчиками, чтобы получилась музыка — вот и всё. А ещё он и правда хотел придумать что-то своё, ведь вчера у него не вышло, а сегодня, как ему казалось, именно тот момент. Сев за инструмент, он подумал, что правильнее будет размять свои пальцы перед игрой сыграв гамму от ноты «до» до ноты «си», а потом уже делай, что хочешь. Поэтому, размяв свои пальчики, он приступил обдумывать всё, что у него было на уме по этому поводу. А точнее, что же ему придумать. И как назло, всё шло прахом, отчего настроение Пака резко упало. То он не туда нажимал, то ноты вместе ну никак не связывались, то он вообще не знал, что сделать дальше. И в итоге, ударив по клавишам двумя руками со всей силы (он даже удивился, как пианино осталось живым), он положил голову на свои руки и начал бормотать себе что-то под нос. И всё оставалось, как прежде, пока он не услышал смешок за своей спиной. И он знал кому принадлежит этот смешок, поэтому в груди всё резко сжалось, а воздуха стало не хватать. С ним впервые такое, кажется, у него аллергия на Мин Юнги. А может он просто влюбился? — Горе ты луковое, что не клеится? — спросил Юнги, сложив руки на груди, а уши и лицо Чимина покрылись красной краской. Он определённо не собирался поворачиваться и позориться перед старшим. — Есть такое, — полушёпотом ответил Пак, подняв голову с рук и положив их к себе на ноги. — Тебе помочь? — и тут Чимин понял, что правда, единственный путь к Юнги — это музыка. Он с ним такой любезный только когда дело касается музыки, а в остальных случаях он его посылает на все четыре стороны. — Н-ну, если тебе нетрудно… Юнги сел рядом с Чимином и спросил, что тот до этого пытался сыграть. И после того, как младший всё ему показал, он попытался повторить это, сделав всего лишь пару ошибок. У него прекрасная память. — Слушай, тут лучше сделать так, — Мин нажал на белую клавишу, а после на чёрную. — Мне кажется, что так лучше. — И вправду, — улыбнулся Пак, но тут же убрал улыбку с лица, ведь понял, что старший на него не смотрит. С Чимином правда было что-то не то. Он изо всех сил старался сконцентрироваться на игре Юнги, он старался запомнить, куда тот нажимает, он пытался помочь тому, но у него не получалось, потому что он утонул. Он утонул с своих мыслях, в своей голове. Он утонул в изгибах рук старшего, в его карих глазах и венках на шее. Его тянуло на дно и он не хотел всплывать. Он смотрел на профиль старшего, на его аккуратный маленький носик, на его губы, на то, как волосы ложатся на его лоб. Даже когда Мин кинул на него взгляд, он всё равно продолжал смотреть на него просто потому, что он не соображал. Ему не хватало кислорода, было очень трудно дышать. Он просто сидел, положив руки себе на колени, и смотрел на Юнги. Что могло произойти, чтобы Чимин чувствовал себя так? — Че зыришь глаза пузыришь, играй давай, — сказал старший, когда закончил. Шах и мат, Чимин не следил за игрой. Он следил за его руками, но не за игрой. Он следил за его лицом, изучая каждый сантиметр, но не за игрой. — Давай п-потом, я не выспался сегодня, не очень хорошо сейчас всё запоминаю, — отделался Пак, сбежав в комнату и укрылся под одеялом. Теперь тут только он и его толстый рыжий кот Феликс. — Феликс, почему я такой идиот? — спросил Чимин своего кота, всё также прячась под одеялом. Услышав лишь протяжное «мяу», он решил поспать, ведь из комнаты он не собирался выходить. Ему было и стыдно, и неловко, и просто там Юнги, да и в комнате уютно и хорошо, поэтому почему бы не расслабиться? Но вот только он не знал, что разбудит его раскат грома.

***

Years & Years — Hypnotised

Когда парень открыл глаза, то увидел огромные тучи за окном. Огромные серые тучи, которые пугали лишь одним своим видом. Начал греметь гром, после которого начался дождь. И не просто дождь, а ливень. Чимин ненавидел такую погоду, так как после этого везде слякоть, лужи и грязь, дождевые червяки на каждом шагу, он их терпеть не мог. Да, он любил природу и всё, что с ней связано, но дождевые червяки вызывали у него одно лишь отвращение и мурашки по коже. Он уж лучше съест жука или улитку, чем возьмёт в руку червяка. Кто угодно, но не червяки. Чтобы удостовериться, все ли дома, он спустился вниз и совсем не обрадовался, ведь в доме был только Юнги, который сидел на диване, укутанный в плед. — Они ушли в гости, — информировал Чимина Юнги, вздрогнув от очередного раската грома. Пак не придал этому значения, он лишь кивнул и отправился на кухню, чтобы налить себе воды. Вернувшись в гостиную, он снова увидел, как старший вздрагивает от грома, как пугается, когда видит в окне вспышки молнии. Нет, Чимин это просто так не оставит. — Ты боишься грозы? — спросил Пак довольно серьезно, с ноткой заботы, так как не считал чьи-то страхи чем-то смешным и над чем можно поиздеваться. Страхи — это очень личная вещь и нужно очень стараться, чтобы побороть их. Юнги ничего не ответил, лишь отвёл взгляд в сторону, опять вздрогнув из-за громкого звука. — Я не хочу об этом говорить, — всё-таки ответил Мин, дав младшему свой ответ. — Как хочешь, — сказал Чимин и направился к лестнице, чтобы вернуться в комнату и постараться уснуть, ведь он всё ещё чувствовал усталось и сонливость. Но как только он начал подниматься по ступенькам, Юнги подал голос: — Это случилось в детстве, мне было лет шесть. Мы ездили на дачу к моей бабушке. Погода была замечательная, но потом начался дождь, а после и гроза. Мне не было особо страшно, ведь я был со своей семьёй, но всё было хорошо до того момента, пока молния не ударила в дерево, стоящее у нас на заднем дворе. Оно загорелось, но мы не могли ничего поделать из-за сильного ливня. Это была бабушкина любимая яблоня, да её все любили. Каждый август мы приезжали, чтобы собрать свежих и сочных яблок, а я любил кататься на тарзанке, что висела на ветке этого замечательного дерева. Бабушка всегда читала мне сказки, в то время, как я катался на ней. Но когда всё в один миг исчезает, становится очень больно. Я стараюсь не думать о прошлом, ведь толку от этого нет. Но мне до сих пор страшно из-за грозы, ведь молния может ударить во что угодно и разрушить что угодно, — Чимин просто замер на месте, когда тот рассказывал это. Он не знал, что ему сказать, поддержать ли его и как ответить. Он боялся приблизиться к Юнги, хоть и сердце так рвалось к тому бледному, худощавому телу. — Просто знай, что на крыше нашего дома есть громоотвод и всё будет в порядке, — улыбнулся Пак, посчитав эти слова нужными в тот момент. — Стой, — резко сказал старший, а Чимин удивился, ведь планировал погрузиться в сон в этот холодный вечер. — Посиди тут, сделай хотя бы что-то стоящее. Он послушался. Он сел рядом с Юнги и просто смотрел в угол комнаты. Тишина окружила их, её нарушали лишь очередные раскаты грома и капли дождя, бьющиеся о крышу, о землю и об окна. Но не только природа нарушала тишину. Сердце, которое билось изо всех сил, которое билось слишком быстро, казалось, что оно вот-вот остановится, нарушало эту тишину. Это сердце принадлежало Чимину и билось оно как раз из-за того, что рядом с ним находился парень, вызывающий у него такие эмоции. Он не понимал почему это происходит, ведь у него такого никогда не было. Но сердцу не прикажешь. Именно поэтому Чимин решил смириться с тем, что он начал влюбляться в Юнги. Ему это не нравилось, ведь он знал, что его трепещущее сердце могут разбить. Но он не мог себя остановить, поэтому он просто закрыл глаза и погрузился в мир своих эмоций, в мир своих фантазий. В свой мир, где своё место найдёт даже такая ненужная любовь к мальчику, который боится грозы.