Божья Коровка, ты лети на небко

Сейчас Намджун молчит. За последние пару суток слишком много всего произошло, такое давление не всякий выдержит. Джун вроде держится, но Шуге до конца не верится, что это взаправду, не напускное. Страшно за друга. — То, что мы временно остались без начальства, ещё не повод не пить пиво. — Шуга игриво подмигивает коллеге и присасывается к своему стакану, не выпуская тонкую кромку из крепких губ, пока тот не пустеет наполовину. Подаёт пример как бы. Задержание Кана — новость из ряду вон выходящая, и Юнги цепляется за неё как за вполне себе крепкую соломинку, стараясь спасти друга от утопания в мыслях о Коровке. — Как думаешь, он правда с Хоупом? Скажи, Шуга, когда ты их провожал — ты же был там, ты был, когда им личные вещи отдали и вытурнули на все четыре стороны? Меня не пустили, но ты же был! Скажи — он что-нибудь говорил Хоупу? Они вместе ушли? Это… Это правда? Отпираться не имеет смысла. Шуга знает — надумай он соврать, Джун прочтёт всё по его лицу мгновенно. Да, он был там. Хоуп с блядской Коровкой действительно укатили вместе, но Джуну знать это совсем не нужно. А так как соврать Шуга не сможет, единственное, что ему остаётся — это вилять: — Господи, да выкинь ты его из головы! Как маленький, ей-богу. Лучше о себе подумай. Из-за чёртовых журналистов за Кана взялись всерьёз: боюсь, внутренним расследованием по фальсификации доказательной базы в деле Хоупа не обойдётся. Я слышал, за него сам генеральный прокурор взялся — якобы, жалоб за время пребывания Кана на посту накопилось немало, а он на этом посту больше двадцати лет, как-никак, и сейчас такого повсплывёт… Лишь бы нас не затронуло. — Шуга… — В глазах Джуна столько отчаянной мольбы, что дрожь пробирает. — Шуга, а можно мне соджу, а не пива?

***

После третьей рюмки Джун, кажется, принимает правила игры. Отмолчавшись, придвигается к другу, сосредоточенно скользящему замыленным алкоголем взглядом по экрану смартфона. — Шуга, что пишут? Юнги даже не дёргается, однако внутри него всё ликует: Джун интересуется новостями расследования, а значит мысли о проклятой Коровке наконец отошли на задний план… Притворяется, конечно. И скорее всего — не перед ним, а перед самим собой. Шуга рад подыграть: — Пишут, что на основе показаний работников Дома Хоупа инспектор Кан был задержан по обвинению в превышении должностных полномочий, бла-бла… Ты всё это уже и так знаешь. Кан сейчас в камере предварительного заключения, в каком отделении — не разглашают, но явно не в нашем! — Шуга нервно посмеивается. — Якобы, после первичного рассмотрения материалов обвинения судья готов выписать постановление о переводе его в спецтюрьму… Ну это которая для силовиков и прочих госслужащих, в самом центре города — ты лучше знаешь, ты же местный. Пишут, что ему грозит срок до двадцати лет, а учитывая его возраст… Короче, ты понял? — Про меня ничего не пишут? — Ничего… особенного. Самое страшное, что могло случиться, случилось. Имя офицера, в чьей разработке притон Хоупа находился последние несколько месяцев, тоже всплыло в прессе. С Джуном уже побеседовали серьёзные люди из службы внутренней безопасности. Пока что ему ничего не грозит — генеральный прокурор так крепко вцепился в тушку старика Кана, что Кима готов пустить по следствию свидетелем обвинения, а не обвиняемым. Младший офицер не был в курсе грязных планов и не менее грязных методов работы своего босса — за это любой в отделении готов поручиться. Но и одного упоминания имени Намджуна в прессе за глаза хватило, чтобы тот сменил свою рабочую симку, а личную — отключил до лучших времён. Ещё немного, и на него как на носителя самой лакомой инсайдерской информации объявят настоящую репортёрскую охоту… — Юнги, — тепло пропевает Джун, и Мин невольно дёргается. Он привык, что напарник зовёт его так, как он сам его научил: Шугой — не иначе. — Юнги, знаешь, мне вообще-то всё равно. Можешь не щадить. — Как это всё равно? Что тебе всё равно? Мне не всё равно — и тебе быть не должно! Соберись! Шумиха рано или поздно уляжется. Скоро нам назначат нового начальника, и вообще… Всё впереди, Джун! Джун молчит. Он знает, что провалился по всем фронтам, и Шуга сколько угодно может убеждать его в обратном, но это случилось. Профессиональная деформация обернулась профессиональным выгоранием: он позволил новому, странному, запретному чувству затмить в нём старые, проверенные, любовно взращенные за годы службы и казавшиеся вечными, незыблемыми. Он был так счастлив чувствовать тонкие руки Тэхёна на своих плечах, что за робкими нашёптываниями и тихими мольбами о помощи не заметил, как потерял берега… И утонул. — Я сейчас пьян, Шуга, и я тебе скажу кое-что, но ты поклянись, что как только мы выползем из этой забегаловки, ты мои слова забудешь навсегда. — Джун смотрит так остро — насквозь, хотя язык его уже заплетается, а голос — тише обычного. Шуга уже всё знает — знает без слов, и слышать об этом совсем не хочет. Он понимает, что для Джуна признаться в подобном — самоубийству подобно. А не признаться — значит смалодушничать. И Юнги готов волосы на голове рвать от осознания собственного бессилия: нет ничего, что могло бы его другу помочь. Юнги прозевал момент, а сейчас уже поздно, и… Мы его теряем. — Слушай, Шуга, я не знаю как это называется, но это нечто большее, чем я ожидал… Я оказался так слаб, что… Да ты и сам знаешь. — Последние слова — одними губами, без голоса. — Знаю-знаю. Всё пройдёт. Юнги не решается вцепиться другу в плечо — прямо здесь, посреди кабака. На них и так уже отовсюду косятся. Джуна узнают. Подходить не рискуют — парочка напившихся полицейских не выглядит теми, кого стоит доставать. Но это не надолго. Шуга незаметно опускает руку под стол и крепко обхватывает Джунову коленку — так крепко, чтобы сделать больно. Он бы с большим удовольствием врезал ему по роже, чтобы в чувства привести, но не здесь и не сейчас. Просто друг должен помнить, что рядом есть кто-то, кому не всё равно. Должен знать, что он не один. — Шуга… Ты очень хороший друг. — Намджун слабо улыбается неловкой попытке напарника проявить мамочкину заботу. — А вот я — не очень. Я позволил себе невозможное — после вчерашней смены покопался в твоих вещах, пока ты был в душе. Юнги чувствует себя жареным лососем, закинутым в ледяное море с напутствием "Плыви!". Осторожно отрывает руку от чужой коленки и тянется ею к карману собственного пиджака, накинутого на спинку стула. Шарит проворными пальцами среди содержимого: бумажник, жетон, ключи… — Прости. — Джун кладёт на стол Шугин рекордер. Маленький — размером с MP3 плеер. На нём запись последней беседы с Коровкой. В свете ареста инспектора, внутренних проверок и освобождения Хоупа Шуга просто забыл её стереть. Или выбросить, или сжечь… — Ты самый лучший друг. Но не пытайся больше меня спасать. Я этого не хочу. Правда.

***

***

Десять лет назад Мягкое весеннее солнце ласкает белые щёки нежными предзакатными лучами. Ким Сокджин бредёт через парк, глубоко вдыхая зелёный аромат проснувшейся природы. Тёплые шерстяные брюки, бледно-розовая сорочка и плотная безрукавка с эмблемой частной школы слегка стесняют. Вцепившись в лямки рюкзака, он шагает резво, в сто двадцать восьмой раз повторяя про себя текст признания. Сегодня у бабушки юбилей — семьдесят. Да и отец недавно завершил крупный процесс — одним словом, семье есть что отметить. Должно быть, все уже собрались за большим столом и ждут только его, но он всё никак не может заставить себя повернуть к дому. Джин наматывает круги по округе с обеда — после занятий он дал себе полчасика, чтобы настроиться, да только вот уж ночь не за горами, а всё никак… Он уверен: мама давно догадывается, да и отцу она, наверняка, нашептать о своих догадках успела. Что до младших братьев и бабули — те и вовсе в курсе. Между ними и Джином давно царит негласный договор: ты знаешь, что мы знаем — мы молчим, и ты молчи… Ему надоело молчать. Сегодня он признается в том, в чём уверен уже наверняка: ему нравятся парни. И пусть несерьёзные, мимолётные отношения с одноклассником уже в прошлом — будущего это не отменяет. Джин любит свою семью, он уверен — они желают ему счастья. Но всё же… Вдруг его понимание своего счастья на этот раз не совпадёт с их пониманием его счастья? Чем темнее воздух, тем прохладнее кожа. Тем холоднее под ней. Ущипнув себя за запястье, Джин делает глубокий вдох и принимает окончательное решение: сейчас или никогда. Парк пустой: день будний, время позднее. Высотки уютного жилого комплекса торчат из-за деревьев — руку протяни, погладь по крышам, стряхни с них остатки зимней грязи… — Эй, педик! Эй, мы к тебе обращаемся! Слишком грубое вторжение в его мысли. Слишком! Остановившись посреди тропы, развернувшись вполоборота к источнику шума, он успевает заметить группку парней. Все они одеты в некое подобие униформы — в бело-голубое, а один держит над головой флаг. Слишком известное сочетание цветов: так рядятся фанаты одного из футбольных клубов. Стадион не далеко, за парком. Сокджин отворачивается, готовый продолжить свой путь, когда ему в висок прилетает камень. Дальше он уже не думает — бежит. Забитый учебными пособиями рюкзак больно стукается о поясницу. Топот шагов за спиной нарастает. Джин на ходу пытается снять рюкзак, задумывая избавиться от ноши и наконец оторваться. Не успевает. — Держи педика! По голове прилетает чем-то тупым, и это уже не камень. Сокджин падает на асфальт. В последних лучах закатного солнца он ловит тени — три тени, длинные и недобрые, приближаются к нему неминуемо. Ему бы вскочить и рвануть наутёк — снова хотя бы попытаться, но неосознаваемый, природный страх гвоздит его к асфальту надёжнее тяжёлого ранца. — Это же ты возле школы с моим братом гулял, да? Педик грёбаный! Сейчас ты раз и навсегда забудешь, как парней портить! Его за шиворот поднимают и удерживают на ногах сразу четырьмя цепкими лапами, в то время как третий заносит палку над его головой. Джин успевает сообразить, что палка — это древко флага, прежде чем его колени подкашиваются, а перед глазами начинает плыть, и он безвольно виснет на полусогнутых, крепко удерживаемый чужими хватками. — Я тебе рожу твою смазливую разобью — без зубов ты уже не сможешь так легко совращать чужих братьев! Следующий удар не заставляет себя ждать и приходится по челюстям. Сокджину удаётся стиснуть их крепко-крепко, чтобы зубы спасти. Из разбитых в месиво губ льётся по подбородку, капает на розовый воротничок, заливает за жилетку. — Или тебе палку сразу в жопу затолкать? Может, рваное очко тебя чему-нибудь научит? — Точно, давай в жопу! Снимайте штаны с педика! Сокджин давится слезами — из носа они затекают в глотку, из глаз — умывают пухлые щёки. Он не хотел бы плакать, он не привык унижаться — отец не так его воспитал, но его тело слабее его духа, и он лишь стискивает зубы ещё крепче — так, что желваки играют, когда ощущает чью-то потную лапу у своего ремня. — Чего стоите — помогите мне, — кричит тот, что с палкой, и двое других, отпустив хватку и позволив ослабевшему телу снова оказаться на асфальте, начинают беспорядочно его лапать… Джин многое хотел бы сказать — о старшем братце своего бывшего парня он был уже наслышан и знал, чего от того можно ожидать. Собственно, они поэтому и расстались, причём по желанию бывшего. Но они продолжают учиться в одном классе — о каком совращении речь? Сокджин не понимает… Он мог бы сказать, что его отец — известный судья, и ублюдки сгниют на нарах. А ещё, заяви Джин о том, что нападавшие были выряжены в одежду с символикой клуба — сам клуб огребёт по полной, ведь за выходки своих фанатов футбольные команды отвечают репутацией… Но он молчит, чётко осознавая: размыкать челюсти пока нельзя. Без зубов останется. Разомкнуть челюсти его заставляет лишь ощущение потной лапы уже под бельём. И Джин орёт так, как не орал никогда, а трое напавших на время даже оставляют его в покое, расступившись и молча таращась на кричащего подростка. — Заткни ему рот, хён. — На его вопли сюда сейчас вся округа сбежится. Может… ну его? — Сосунки. Очередной удар должен был прийтись по лицу, но приходится на шею. Крик застревает перехваченным где-то между лёгкими и глоткой. Сокджин падает на живот, рубашка задирается до груди, шершавый асфальт мерзко скребёт по голой коже… — Смотри-ка, Минни, кажется у нас тут смельчаки. Втроём на одного, да ещё и младшего? Как насчёт драки на равных? Никто и не заметил, как проезжавший по пустынной дороге, тянущейся вдоль границы парка, белый автомобиль притормозил у обочины за кустами. Из него вышли трое и сейчас они продираются сквозь кусты, направляясь к месту шумной потасовки. Тот, что говорит — по всей видимости, главный — тоже весь в белом, и автомобиль — словно его аксессуар, со вкусом подобранный к наряду. Мужчина выглядит тонким и крепким, как бамбук. С ним двое горилл — с такими рожами да плечами берут только в личные охранники. — Ребят, похоже, сегодня мы удачно прокатились. Разберитесь. Даю карт-бланш. Но у вас минута. Долго я тут зависать не намерен… Воцаряется неразбериха. Сокджин снова слышит удары, но на этот раз в стороне. При каждом звуке он продолжает инстинктивно скукоживаться, а когда его пальцев касаются чужие — такие аккуратные, что не сразу веришь, что они принадлежат мужчине, он уже почти теряет сознание от ужаса. Будто сквозь сонную пелену он чувствует, как мужчина в белом поднимает его на ноги, приводит в порядок его одежду, оглаживая шмотки одной рукой, а другой продолжая поддерживать. Рюкзак совсем уж неподъёмной ношей тянет к земле, но Джин продолжает стоять, хотя он уверен — это не его заслуга. Мужчина в белом, наверное, необычайно силён, раз так легко с ним справляется. Напоследок Ким практически падает в чужие объятия, мажа разбитой физиономией по затянутой белой сорочкой груди. — Извините, Я Вас испач… — Ну? Пришёл в себя? Они в машине. Двое горилл — впереди, Джин с незнакомцем — сзади. Мужчина в белом отирает его лицо холодной водой, судя по щекотливому шелесту на коже — газированной. — И за что они тебя так? Тупые школьные разборки? Адрес хотя бы назови. Не знаю, как ты будешь перед мамочкой за попорченную мордашку оправдываться — дело твоё. Но поверь мне: для матери главное — что ты жив. — Кто Вы? — цедит Сокджин сквозь целёхонькие зубки. И на автомате диктует свой адрес. — Почему Вы… — Приехали, босс. — Что — уже? — Голос у человека в грязно-белом звонкий, мальчишеский, но твёрдый необычайно. — То есть ты прямо здесь и живёшь? Богатенький мальчик… Ну, ступай. И больше по темноте один не гуляй — мало ли что… Мужчина помогает Джину выбраться из автомобиля. В темноте его лица не видно совсем, но зубы… Они такие идеальные. — Тебе сколько лет хоть? — Пятнадцать, — честно отвечает Джин. — А Вам? Мужчина неуместный вопрос игнорирует. Лишь лезет в карман брюк и извлекает глянцевую визитку из увесистой пачки таких же. — На, возьми. Мало ли, может надумаешь когда-нибудь. Только учти: раньше, чем через три года, не заявляйся. В сопровождении собственного смеха мужчина садится в автомобиль. Машина уже движется прочь, и в свете удаляющихся фар Сокджин, через невероятные усилия, читает на ламинированном прямоугольничке: "Продюсерский центр Джей-Хоупа. Набор танцоров: мужской стриптиз, пол-дэнс. Гарантия профессионального роста. Начни карьеру вместе с Джей-Хоупом! 18+"

***

До квартиры Джин идёт по пожарной лестнице — еле проскочил, чтоб консьержу на глаза не попасться. Конечно, праздник семье он испортит. Конечно, день признания придётся перенести. Уже стоя у родной двери он едва ладит с дрожью — то ли уставшие от подъёма на одиннадцатый этаж колени дрожат, то ли это предчувствие. Полоска света из-под приоткрытой двери. Необычно… А за дверью — необычайно тихо. Уже не думая, Джин врывается внутрь, пробегает через светлую прихожую и заносится в сумрачную гостиную. Облегчённо выдыхает: семья, как ему и представлялось, уже за столом. И мама, и отец, и двое мелких, и бабуля как виновница торжества — во главе. Их силуэты отчётливо угадываются против незанавешенного окна. А свет в гостиной выключен почему-то. И тихо очень. Совсем тихо. Да — и лилиями пахнет: сладко до удушения, приторно до слюноотделения. Шлёпнув по кнопке выключателя, Сокджин наконец может рассмотреть недостающие штрихи семейного портрета. Его родные — все — привязаны к своим стульям, их груди покрыты натёкшей из вскрытых глоток кровью. Запекающейся, но ещё не до конца засохшей. Пустой желудок сжимается в комок, рот жжёт от желчи. Это не лилиями пахнет… "Лови наш приговор, судья Ким" — красная надпись на полстены. "Это казнь" "Бойтесь, судьи" "Власть Фениксов" На стене ещё много надписей — красным по бархатисто-серебристым обоям. Джин делает то, что так давно хотел сделать: он сбрасывает рюкзак. Сам падает рядом. Его рвёт чем-то горячим. Последняя мысль, перед тем, как он отключился, просверливает дырку в его голове — так свербить может только чувство вины. Я опоздал на семейный ужин…

***

***

Десять месяцев назад С ним так всегда: в груди давит — заливает водкой. Полегчало, но не сильно — нужно больше. Ещё рюмка. Внутренности пощипывает от спирта, и это так здорово — как огонь внутри. Не тот огонь, что сжигает, а другой — лечебный. Ещё рюмка. Дым в окно, трескотня ночного диджея из колонок старинного радиоприёмника. Тело будто становится легче, кажется — ещё немного, и взлетишь. Берётся за бутылку — определённо, бутылка тоже становится легче. С каждой стопкой. Почему так неудобно? Ах да, он и не заметил, как соскользнул с углового кухонного диванчика на пол. Края дивана врезаются в спину, ноги упираются в батарею. Он не слышит поворота ключа в замочной скважине, он даже не замечает нависшей над ним тонкой тени и не реагирует на упавшие рядом пакеты с едой из супермаркета. — Ты опять напился. Это не вопрос и не сожаление — просто констатация. Поднимает глаза на жену — лицо у неё уставшее, даже измождённое, и из-под маски показного равнодушия сквозит презрение. Открыто показывать его она бы не рискнула — знает, чем это может закончиться. Но и прятать в себе больше не может — презрения стало слишком много, и внутри оно уже не умещается. — А ты опять поздно. Намджун поднимается, опираясь ладонями о диванчик, и стоит ему выпрямиться в полный рост, становится понятно, насколько его жена миниатюрна. Задрав голову, она бесстрашно смотрит ему в глаза. Страха тоже давно нет — его сменила обречённость. Иногда ему кажется, что она специально нарывается: провоцирует его, а потом терпит-терпит, не сопротивляясь, будто повинную отматывает, лишь бы всё поскорее закончилось. Откуда ему знать, что так оно на самом деле и есть. Кроме одного — провоцировать его она и не думает. Он думает за неё. — На работе задержали, а потом в магазин надо было заскочить… — Слишком часто ты на работе задерживаешься. А ещё звонки твоего босса по выходным… И недавнее повышение. Не слишком ли много совпадений? — Ты заработался. Ты во всём ищешь подвох — психологи называют это "профессиональной деформацией" . Плюс ущемлённое самолюбие — всё никак не свыкнешься с мыслью, что жена зарабатывает больше тебя? Не можешь принять, что меня ценят в компании за профессионализм? Жаль тебя, Намджун. Если бы не ре… — Если ты сейчас не заткнёшься, я тебе рожу расквашу. Он склонятется над ней и шепчет своим низким, соблазнительным голосом, на который она когда-то и повелась, а его дыхание крепкое настолько, что кажется — поднеси спичку, и он задышит огнём, как чёртов дракон. — Валяй. Нашёл чем удивить. Ну вот — она снова его доводит. Сама даёт повод — не так ли? Сама напрашивается. Для удара не замахнёшься — тесно, и Джун находит своим сильным рукам другое применение. Да от неё просто несёт за версту. Несёт другим самцом — он не может этого не чуять. Джун давно подозревает супругу в шашнях с её боссом — наглым сорокалетним канадцем. Он видел его пару раз, когда заходил к жене на работу — лощёный, как суперзвезда заморская, нос прямой и узкий, как по линейке выправленный — пластические хирурги на славу над ним потрудились. Лыба во всю рожу, и эти противные английские словечки… И, конечно, Джун не мог не заметить, с какой похотью тот заглядывается на его жену. А она ещё эти узкие юбки носит, не закрывающие даже коленей. И тонкие каблуки — когда она в них расхаживает, её жопа бултыхляется по всей округе, как дрейфующий маяк для заблудших ёбарей. Новый приезжий босс, скорое повышение, бесконечные переработки… Это же так очевидно! Из мыслей его выдёргивает чужой прерывистый хрип и боль в собственных пальцах. Обнаружив свои руки сжатыми в плотный замок на женской шее, он резко их расслабляет, и лёгкое тело обрушивается на пол с невесомым шелестом. Жена корячится на полу, поджимая ноги, а пальцами оглаживает посиневшую кожу. Следы останутся — как пить дать. Но в полицию она не сунется: кому придёт в голову жаловаться полицейским на полицейского? Её кашель захлёбистый, как у неудавшегося утопленника, и от лицезрения этой нелепой картины Намджун слегка трезвеет. — Шлюха, — слово падает на пол плевком. — Папочка, а почему мамочка на полу? Ей плохо? Почему ты ей не поможешь? Писклявый голос дочери — как разряд молнии. Она должна была уже давно спать, что она здесь делает — на кухне, в такой час? — Иди в кроватку, куколка. Просто мама слегка приболела, с ней всё будет хорошо. Переступив через раскоряченное тело супруги, Намджун подхватывает ребёнка на руки и несёт в детскую. Он сидит у её кроватки, рассказывая небылицы про героев мультфильмов и прочую лабуду, при этом смотрит столь же нежно, сколь старательно пытается в её сторону не дышать. Наконец, дождавшись тихого посапывания, расправляет одеялко и уходит, выключив свет. — Я тебе этого не прощу. — Жена всё ещё на кухне, но уже не на полу — развалилась на диванчике, будто при смерти. Хоть "Оскара" выдавай. — Меня можешь ломать сколько влезет, но ребёнка ломать я тебе не позволю. — Иди спать. Намджун пропускает мимо ушей и её слова, и тон, которым они были произнесены. До утра посидит на балконе — водка ещё осталась, сигареты — тоже. Ему надо успокоиться. А выспаться перед дежурством он успеет — завтра у него ночное.