Божья Коровка, ты лети на небко

Двадцать один год назад — Дорогой, что происходит? Лиён беспомощно теребит телефонный шнур. Человек на другом конце провода — представитель банка, только что оповестил, что цифровое значение её финансового благосостояния на данный момент равно нулю. Она слышала о подобном раньше — такие ситуации нередко обыгрываются в мрачном нуарном кино, но всем же понятно, что то — кино, а в жизни такого не бывает. Не должно быть. Да это же просто невозможно! В отличие от любимой, господин Чон понимает, что происходит. Паника, страх, мерзкое чувство безысходности… И он борется с ними, потому что именно сейчас он должен быть сильным. Четыре дня назад он перевёл половину своих немалых сбережений на счёт Лиён. У него влиятельные друзья, они бы помогли им бежать за границу, чтобы раз и навсегда избавиться от её чудовищного муженька. Другую половину средств господин Чон перевёл на имя своей законной жены. Та ничего не смыслит в финансах — за обеспечение их семьи всем необходимым всегда отвечал он, а она отвечала лишь за вкусную стряпню, уют в жилище и чистенькие пижамки детей. Оно и к лучшему. Она обнаружит деньги, когда поймёт, что он не вернётся. Она может сколь угодно долго корить его за нелюбовь, но за предательство — не сможет. Он оставил ей достаточно денег, чтобы ни она, ни дети ни в чём не нуждались. Машина, дом в элитном пригороде и частная школа останутся за ними. А дети… Он будет звонить им по праздникам. Они вырастут и всё поймут. Так он планировал, и до этого момента всё шло по плану. — Дорогая, мне нужно позвонить жене. Она должна сейчас же поехать в банк и снять деньги… Игнорируя гневливый взгляд Лиён, он хватается за сотовый. Если этот зверь уже добрался до счетов своей жены, то доберётся до счетов и его жены. А такого допустить нельзя. Для новой семьи он ещё заработает — у него связи, активы за рубежом, ему не привыкать выкручиваться. Но те, кого он оставляет в прошлом, не должны думать о нём как о том, кто их обделил… Ожидаемо, жена трубку не берёт. С тех пор, как они поговорили, с тех пор, как он объявил ей, что уходит к другой, к любимой, она на контакт не идёт. Пальцы по памяти набирают номер дочери — сейчас вечер, и дети уже должны быть дома. — Давон! Срочно передай телефон маме. Послушай, дочка, это вопрос жизни и… — Ах, какая трогательная картина! Время замирает. Воздух в тёмной комнатке унылого придорожного мотеля застывает, звеня — его, как холодец, можно резать тупым ножом. Пыльные жалюзи, ограждающие комнату от света, от мира, вспыхивают красным в лучах садящегося над мотельной стоянкой солнца. — Дорогой, что происходит… Отбросив бесполезную трубку, из которой всё ещё слышны короткие гудки, Лиён подползает к Чону. Только что она готова была в глотку ему вцепиться: деньги, деньги, он упустил их деньги! Но чуткий женский страх затмевает собой даже насущный страх нищеты. В дверях стоит сам господин Кан — её муж, полицейский инспектор. Он специализируется на преступлениях, связанных с людским трафиком. И после семи лет замужества Лиён точно знает — он неспроста выбрал для своей профессиональной реализации именно это направление. — Дорогой, ты же сказал, что нас здесь никто не найдёт… Что завтра мы улетим… Почему здесь он? — Боюсь, милая, твой "дорогой" слегка просчитался. А ты… Ну ты и дура! Забыла, кто я такой? Или серьёзно думала, что можешь меня кинуть, и это сойдёт тебе с рук? Думать надо было лучше, детка... Бежать некуда — это понимают оба. Тени под прикрытой дверью номера, перешёптывания под окном… Кан явился не один. — Верни ей деньги и позволь уехать. Если пришёл разбираться — разбирайся со мной. — Чон изо всех сил старается не подпустить дрожь к своему голосу. Пауза — минута тишины. Инспектор театрально закатывает глаза, изображая раздумья. Играет. Издевается. — Пожалуй, я так и сделаю. Слова Кана холодны, как дуло ствола, что он привычным профессиональным жестом извлекает из-за ремня. Пиу! Ствол с глушителем. А Лиён падает навзничь, не успев даже вскрикнуть. Мягкий матрас пару раз содрогается под бездыханным телом. Застиранное розовое покрывало окропляется алым. Мёртвая женщина смотрит в потолок распахнутыми в недоумении глазами. Её губы застыли полуоткрытыми — на них застыл вопрос.

***

— Её никогда не найдут. Я подам в розыск, а по истечению срока давности её объявят пропавшей без вести, а меня — разведённым в одностороннем порядке. Ещё один удар. Чон их уже не считает — не чувствует даже. Подельники помогли Кану его скрутить — впрочем, многих усилий это не потребовало. И сейчас он сидит, привязанный к стулу, спиной к окну, за которым тьма, лицом к кровати, где, освещённая рассеянным полусветом казённого торшера, лежит его любимая — всё ещё улыбаясь потолку. На Кана он не смотрит. Не может — оба глаза затмило кровоподтёками. Да если бы и мог — не захотел бы. Ему достаточно слышать. Он бы всё отдал, чтобы оглохнуть, но Кан знает, что делает. Между ударами Кан продолжает говорить. — А тебя найдут. Какая прелесть! С отрезанными яйцами и вырванным языком, в вонючем придорожном мотеле… В наше время бесноваться подобным образом позволяют себе только кланы… Замечательная посмертная слава — господин Чон, примерный семьянин и добропорядочный бизнесмен, задолжал головорезам… Не завидую твоей семейке! При упоминании семьи Чону хочется орать так, чтобы снести Кана проклятьями с ног. Изо рта вырываются лишь тёплые сгустки крови. Застывая на воротнике, подсыхая от жары в комнате, та уже подванивает. Хочется блевать. Из горла снова рвётся кровавая масса. — Твоей жене повезло: она настолько тупа, что даже не поинтересовалась пассией своего благоверного. Не то пришлось бы избавиться и от неё. Но так даже лучше. Для этой курицы у меня припасён подарочек получше. Уже завтра к ней придут те, кому ты "задолжал". Я всё устрою, не волнуйся. Её счета пусты, но в доме полно барахла… Удар в живот, и очередная порция крови выскакивает из растерзанного горла обильным харчком. Чон непроизвольно закашливается — кровь попадает в дыхательные пути. Он задыхается. Кашляет больше, сильнее. Задыхается снова… — А ведь за дом надо платить. И за школу для твоих щенков. А клуша-то отродясь не работала. Я бы устроил её по своим каналам, да стара она, никто не позарится. А вот щенки — в самый раз. В Сеуле полно любителей юного мяса. И девка, и пацан для дела сгодятся — чистенькие, холёные… Впрочем, это им решать. Если они предпочтут улице петлю — я возражать не буду. Кан больше не бьёт. Он знает — ещё один пинок, и Чон испустит дух, так и не дослушав. А он должен — должен слышать всё! Поэтому инспектор склоняется над согнутым в запятую телом и шепчет в самый затылок: — Кстати, ты знаешь, какие пенсии в нашей стране у отставных полицейских? Курам на смех! Не украдёшь — не проживёшь! Так что спасибо тебе, что обеспечил мою старость. Дослужу спокойно, да и рвану по миру путешествовать. Сбережения мистера Чона — отличный подарок! Жаль, что до пенсии мне ещё далеко… Но ничего. Я умею ждать!

***

Луна почти полная, но не идеальная. Ветер чуть подостыл — июльский зной скудеет ночью. Господин Кан тихо курит, наблюдая, как его подчинённые закапывают тело его жены на пустыре в семи милях от мотеля. Пустырь выкуплен под застройку, но проект заморозили год назад, разрешение на строительство отозвали, инвесторы разбежались… Пройдут годы, прежде чем у мёртвой миссис Кан появится шанс быть обнаруженной. Господин Кан усмехается в облако дыма, теребя меж пальцев левой руки брелок с ключом от номера, где он оставил для горничной подарок. Жёлтый брелок с эмблемой мотеля "Атлас" он оставит себе в качестве памятного сувенира. А того, кто на его собственность покусился, найдут совсем скоро. Утром приходящая уборщица, не достучавшись до постояльцев, откроет дверь своим ключом и обнаружит кровавое месиво, привязанное к стулу. Проорётся, проблюётся. Вызовет полицию. Специалисты, несомненно, определят почерк расправы — в стране только кланы уничтожают должников, отрывая им языки и яйца. Инспектор Кан втаптывает бычок в пыль и садится за руль. Пора на работу. Ребята из отдела по борьбе с людским трафиком ждут своего наставника к утренней планёрке.

***

***

Сейчас — И почему ты до сих пор не переедешь в нормальный район? Дверь балкона настежь, собирается гроза. Напитанный озоном воздух рваными вихрями заносится в комнату, заставляя ворс на пышном ковре дрожать, а плотные занавески — ходить ходуном. Тэхён стоит в проёме — лицом к городу, спиной к папочке. На нём длинный шёлковый халат и широкие штаны из того же материала. Против уличного света ткань почти прозрачная, и тонкий силуэт тёмно-серым вытянутым пятном угадывается под золотисто-алым прикрытием. Волнуемая ветром одежда, подсвеченная фонарём, пылает, будто пламя, а мальчик в этом пламени напоминает горящего пришельца — такой же тонкий и призрачный. И непонятный. Пришельцев не существует — есть только сказки о них. — Потому что моя жизнь здесь, а не там. Хосок любит швырнуть в глаза своей идеальностью, и сегодня, как всегда, он встретил любовника во всём белом — в льняной рубахе с расстёгнутым на верхние пуговицы воротником-стойкой и брюках в тон. Ходи он по земле — сошёл бы за служителя культа Огня или типа того, но он в кровати — простыни белоснежные, матовые, одеяло — такое же, скомканное лежит в углу. Бесчисленные подушки разных форм и размеров объединены любимым цветом. Звезда индустрии развлечений для взрослых — сам есть божество на облаке. Ему служат, а не он служит. — Не понимаю… — Тэхён мычит, не оборачиваясь. Он слегка мнётся — ветер прохладен весьма, и даже густой ворс ковра не спасает голые ступни от студёных порывов. — У тебя столько денег, мог бы жить уже как приличный человек. Kак все они там живут. А здесь… Ты же словно король помойки, ей-богу. Отгородился от отребья высоким забором, понатыкал камер, окружил себя охраной… Да ещё и клуб прикрыл. Не проще было бы просто уехать отсюда? — Ты слишком разговорчив сегодня, чёртов ЛедиБаг. Неужто пребывание в одиночной камере и задушевные беседы с копами способствовали твоему перевоспитанию? Глупо улыбающейся Божьей Коровкой ты мне нравился больше… — Той Коровки больше нет… По крайней мере — для тебя. — Не понял… — Хосок аж дёрнулся. Он всегда подозревал, что навешивать на вчерашнего бродяжку настоящую миссию — тот ещё риск, но Джинни клятвенно уверяла, что вариант беспроигрышный, что у неё чуйка, и она-таки оказалась права — с Коровкой они выиграли игру. Да только саму Коровку, кажется, проиграли. — Ты дерзишь мне? — Ну что ты… Папочка. Привстав на пальцы, Тэхён закрывает наконец балконную дверь на верхнюю защёлку, и сразу же комната погружается в тишину, тепло и порядок. Он ныряет в гору подушек, накрывая собой босса. Такой скользкий и холодный… В одеяниях из остывшего шёлка. — Просто я ещё не наигрался. Хосок снова удивлён. В том, что Тэхён выдержит игру и даже после своей безобразной выходки в ночь облавы отыграет роль до конца, он сильно сомневался. Но тот не просто преуспел, но и вошёл во вкус — а это уже серьёзно. Здесь он, Джей-Хоуп — мастер игры, жизнь — его доска, все остальные на ней — фигуры разного достоинства. Божья Коровка — редкий экземпляр. Воспоминания о том, как Джинни намыливала искалеченному пацану голову шампунем от вшей, приговаривая "Мы ещё им всем покажем, вот увидишь", кажутся сюрреалистичным миражом — обманкой памяти, а ведь было такое, и совсем недавно. Малыш быстро дослужился от пешки до ладьи как минимум. И дальше Хосок его пускать не собирается — дальше просто нельзя. Но пацан, кажется, настолько заигрался, что решил переть в ферзи сам. — Знаешь, когда мы с ним любезничали, там — в вип-комнатке, раз за разом я видел в нём всех копов, которых знал до него. Это было тяжело. Ненавижу, блять, копов! — Конкретно этот тебе вроде ничего плохого не сделал… — шепчет в оттопыренное ушко уже порядком раздражённый Хосок. Он то ли ревнует, то ли злится — одним словом, он задет, а его невозможно задеть, это все знают. Он от всего привык получать удовольствие — даже от тычков дула в оголённую поясницу. — Нам следует залечь на дно, а позже — кто знает… Я рассказывал, что у меня сестра в Америке? — Стоп, тебе что — его жалко? Ты чего за него заступаешься? Жалко сердечка разбитого? Не ожидал… — Тэхён шипит сквозь зубы. Это уже совсем ни в какие ворота. — Тебе не кажется, что ты забываешься? — Хосок говорит на одной ноте, без интонаций — так, чтобы до парня дошло: он не шутит. Охватывает милую шейку согнутой в локте рукой и с силой сжимает. — Я сказал гейм овер — значит гейм овер. Кивни, если понял. Дождавшись кивка, он слабит хватку и, обессиленный собственной злобой, откидывается на подушки. И пусть Коровка в отставке уже вовсю перебирает пальчиками складки на его брюках, Хосок знает точно: ничего тот не понял. Пацан вышел из-под контроля.

***

***

Восемь месяцев назад В последнее время всё идёт как-то не так. Да всё просто хуже некуда! Сперва судья отказал в ордере на обыск помещения предвыборного штаба господина Чхве. Затем эти пугающие звонки — Чен получил их несколько. В трубку молчали, но пугало, конечно, не молчание, а то, что даже полицейским технарям не удалось отследить звонившего. И мать Чена… Вроде бы, ничего особенного, но вчера она позвонила Юнги. Среди ночи, будучи явно не в себе. "Обещай уберечь моего сына, обещай мне, поклянись!". Юнги спросонья струхнул так, что и выдал: "Обещаю, мадам, с ним ничего не случится. Мы просто делаем свою работу". И вот сейчас — уже за полночь, а они, раздражённые только что закончившимся совещанием у главного прокурора, в очередной раз не принесшим ничего, кроме потери драгоценного времени, вышагивают по пустой многоуровневой стоянке возле станции Ансан. В час пик тут и местечка свободного не сыщешь, но ныне тёмный этаж призрачно пуст, лишь несколько пыльных автомобилей — брошенных, коим место давно уже на штраф-стоянке — хаотично разбивают плоское пространство, словно одинокие фигуры на шахматной доске после партии, которую оставили, не доиграв. Юнги следует первым — повода для тревоги нет, но ладонь его покоится на кобуре. Привычка. Чен плетётся следом, не переставая бухтеть. "Мы столько месяцев работали, Шуга, у нас целый букет доказательств. Кандидат Чхве на протяжении годов не брезговал физическими методами устранения своих конкурентов. Выборы через две недели, и если он добьётся поста мэра… Мы не должны этого допустить, Шуга! Не должны! Завтра же подадим прошение…". Прозвище Шуга пристало к Юнги ещё в академии. Там же к нему пристал и Чен, да всё никак не отстанет (и Юнги надеется, что это навсегда). Он вполуха слушает друга, стараясь высвободившееся внимание рассеять по сторонам. Тоже привычка. Он — как крыса в тёмном туннеле: посылает стенам волны ультразвука, ловя ответные усами-антенами. Только вот усов у Юнги нет — фарфоровую белизну его кукольной мордашки ни одна щетинка не порочит. Его напарник делом о раскрытии коррупционной и криминальной составляющих в ходе избирательной кaмпании кандидата Чхве заработал себе самую настоящую паранойю. Пока кейсу сверху хода не дают, но продажный судья не так страшен, как мерзкий холодок, поселившийся у Юнги в груди. Он чувствует, что административными препонами дело не ограничится. Потому что они тоже чувствуют: Чен — чокнутый. Он не отступит. Шугины пальцы скользят по кобуре — вспотели. Немудрено. Беда уже давно следует за ними по пятам, и от отзвука её приближающихся шагов кожа даже в самую холодную ночь становится влажной. — Шуга, чего встал? Вон же твоя машина! — Чен орёт на весь этаж, и его чуть дрожащий голос ступенчато отдаётся от бетонных стен печальным эхо. Как звон поминальных колоколов, ей-богу. — Тщ! — Шуга делает знак рукой, призывая напарника умолкнуть и остановиться. Юнги ничего не видит, он просто знает — на стоянке они не одни. Словно в подтверждение его мыслей стекло на передней дверце одного из пыльных внедорожников, преградивших им путь до служебной машины, опускается… Лица в окне Шуга не видит — лишь удлинённый ствол с глушителем. — Ложись! — кричит он. Для того, чтобы извлечь своё орудие, ему требуется наносекунда. Первый выстрел за ним. Мимо — по дверце. Искусно замазанная грязью, на проверку та оказывается бронированной. Ответную пулю Юнги, продолжающий стоять в полный рост, пропускает мимо. Лишь когда возле уха просвистели уже три, он спохватывается и ныряет за ближайший элемент несущей конструкции. Мощный параллелепипед из металла и бетона крошится побелкой. Юнги, нe рискуя сильно высовываться, палит в ответ почти вслепую, не переставая озираться: из-за поднятой с грязного пола пыли друга не видно, как и не слышно других выстрелов, кроме вражеских и его собственных. Наконец стрельба затихает. Юнги молится, чтобы снайпер вышел из машины. Один на один на открытом пространстве Шуга с ним справится — в этом сомнений нет. Но вместо долгожданного звука шагов по прорезиненному покрытию из своего укрытия Юнги слышит лишь звук заводящегося мотора и визг срывающихся с места колёс. Уже не таясь, он выскакивает из-за столба, палит по удаляющемуся внедорожнику, пытаясь сквозь заслон из цементной пыли целиться по шинам — конечно, всё мимо. И лишь когда звук стихает, а пыль оседает, Юнги обнаруживает себя твёрдо стоящим на ногах посреди проезжей линии. Одного. — Чен? Чен? Чен не отвечает. Юнги поворачивается кругом, затем ещё раз кругом — нет Чена. Вообще ничего нет — унылый урбанистический антураж почти не изменился, не считая сколов бетона и следов от пуль на перекрытиях. И… Недалеко от места, где совсем недавно он прятался сам, за ближайшим столбом, Юнги замечает нечто лишнее. Тёмное пятно на полу — влажное, густое. Оно растекается струйками. Одна из них доползает до резинового трамплина — чёрно-жёлтого, шипованного, и начинает скапливаться у его основания блестящей лужицей.

***

— Чен! Чен! — Юнги пыхтит — напарник намного его тяжелее, но всё же он старается, пытается оторвать его тело от земли и прижать к себе. Отчаявшись, хватается за мобильник. — Номер удостоверения 8952434, Мин Юнги, скорую на парковку у станции Ансан. — Чен, Чен, держись, Чен! — Ранен офицер. Стреляли в офицера…

***

Пока Чена везут в реанимацию, Юнги слушает собственное дыхание. Тяжёлое, как прибой — оно оглушает, заполняя собой сознание, и обрывки фраз из переговоров членов медицинской бригады оседают на нём, как чайки на волнах. Чайки — хищные птицы. Мы его теряем… А что, разве так ещё кто-то, кроме героев тупых сериалов про скорую помощь, выражается? — Доктор, как он? Мы его теряем…

***

Юнги курит, в кусты чуть ли не зарывшись. На нём тёмные очки — безотказный камуфляж для потемневших глаз. Алкоголь, бессонница и слёзы — Юнги выбрал качественные очки, и всего этого в его глазах никто не прочтёт. Близко к основному столпотворению он не подходит. Народу на кладбище много: друзья, родня, коллеги. Начальство, вон, подвалило. То самое начальство, которое ещё несколько дней назад смеялось Чену в лицо. "Не лезь куда не надо, лейтенант. Занимайся казиношными шулерами да школьными взяточниками, а кандидат на пост мэра — не твоего поля ягодка. Не дорос ещё". Это они сейчас толпятся у свежей могилы, монотонно завывая: "Он был лучшим из нас… Храбрый офицер… Мы его потеряли…". Юнги сверлит каблуком тёмной лаковой туфли сырую землю, с шумом сплёвывая. Вместе с плевком в землю летит окурок.

***

— Ты обещал… Ты обещал, что с моим сыном всё будет хорошо. Но ты — здесь. А он… Она наверное сказала "там" — Юнги не слышит. Он убегает, так и не рискнув обернуться на тусклый голос женщины в чёрном. Этот голос будет преследовать его до конца…

***

— Вот все доказательства, собранные моим покойным коллегой, господин судья. Здесь достаточно на десяток ордеров. Мне нужен лишь один. Кандидат Чхве должен быть задержан и отстранён от предвыборной гонки.

***

— Жаль с тобой расставаться, сынок. Но всё же лучше Сеул, чем увольнение без пособия. Удачи тебе там… На новом месте. — Спасибо, господин начальник отдела по борьбе с коррупцией.

***

Новый город — новый начальник. Инспектор Кан попросил Юнги подождать во дворике у здания управления, и Юнги повиновался. Курилка совсем рядом, но он туда не идёт — ему и с лавочки разговоры местных курильщиков неплохо слышны. — Эй, хён, видал новенького? Рожа кислая, будто у него какашка невидимая под носом приклеена. Мелкий и вредный. Надеюсь, он у нас не задержится. Курить хочется неимоверно. Поздно — инспектор на подходе, да уже не один. За ним плетётся какой-то длинный, в дурацкой джинсовой куртке, как из девяностых, и с выбеленными волосами. Ну, хоть с дресс-кодом в отделе по борьбе с людским трафиком всё в порядке… — Офицер Ким, — кивая в сторону поднявшегося с поклоном Шуги, инспектор обращается к длинному. — Знакомьтесь: Мин Юнги, Ваш новый напарник. Перевели из Ансана, из отдела по борьбе с коррупцией… — Господин, напомните, пожалуйста, куда делся мой старый напарник? — А голос у длинного густой, яркий… От этого парня за версту несёт мачизмом. Пока Мин и Ким притираются взглядами, Кан незаметно самоустраняется. Конечно, Юнги в курсе, что такого понятия как "напарник" в этой среде не существует — шеф лишь спихнул его, новичка, первому попавшемуся бедолаге под опеку. Чтоб тот его поднатаскал. А старикан-то изворотлив! Юнги расслабленно присаживается — так разница в росте будет не слишком бросаться в глаза. — И сразу в столицу? Да в особый отдел миграционки? Кому же ты там так насолил? — Длинный делится сигаретой, хотя знает: у новенького и свои есть — вон, на лавке лежат, у тощего бедра. — Всем. — Юнги отвечает коротко, от сигареты не отказывается, закуривает чужую, морщась, как котёнок. Интересно, длинный его старше? Не похоже… — Ходят слухи, что у тебя такая кислая рожа, потому что ты под носом какашку невидимую таскаешь… Меня, кстати, Джун зовут. — А о том, что все мои напарники умирают, слухов случайно не ходит? — насладившись неловкой паузой, во время которой Джун успевает пострелять глазами по округе, подавиться дымом и потереть правый глаз, Юнги продолжает: — Не ссы, у меня только один напарник был. Пока. Кстати, можешь звать меня Шуга. — Тогда, боюсь, традиции у тебя не сложится — я в ближайшее время помирать не собираюсь. А Шуга — прикольно. Лимончик с сахаром — отличное сочетание. Ты пиво пьёшь? Тут неподалёку бар один есть…