Божья Коровка, ты лети на небко

Шесть лет назад Они уже давно не общаются, как раньше. Поначалу созванивались, но чем успешнее шли дела у Хоби, тем неохотнее с ним разговаривала Давон. Сам он причины её отстранённости не понимал, сперва даже обижался. Потом списал всё на усталость — она много лет его тянула, почти до совершеннолетия. А выпустив во взрослую жизнь, дистанцировалась. Конечно, ей нужно личное пространство. Ей нужно строить свою жизнь, пожить для себя — он это всё понимает. Но зачем менять номер телефона? Зачем скрывать адрес? Будто он неродной ей. Ведь с его-то кругом знакомств выяснить её новые контакты не сложно. А сестра, конечно, странная. Сама же, едва они остались одни, отдала его на хореографию — чтоб занять, увлечь, отвлечь. Его показательных выступлений не пропускала, каждый номер на видео записывала, потом, после концертов, обнимала, говорила, что гордится… А теперь, когда он преуспел, даже раскрутил собственный продюсерский центр, будто стесняется его. Хоби тяжело это признавать, но факт есть факт: сестра его не принимает. И это чертовски обидно — будто глупые мечты о юридическом колледже для брата ей оказались важней, чем его собственный выбор, успех, и, в конце концов, счастье. Но она всё ещё его сестра, и сегодня она приедет сюда, чтобы убедиться: Чон Хосок — не просто какой-то бездельник, добровольно выбравший жизнь в неблагополучных кварталах рафинированному будущему. Он — успешный бизнесмен и счастливый человек. Она всё поймёт, ей только время нужно. До начала вечеринки в честь официального открытия клуба у них есть около четырёх часов. Всё готово — за последние месяцы Дом Хоупа претерпел небывалые изменения, и нынче это не жёлтая громадина, внушительная с фасада и такая пустая изнутри, а настоящий муравейник. Штат охраны, штат обслуги и, конечно же, мальчики. Хоуп сам поставил некоторым из них номера для открытия — хореография, музыка, костюмы. Мальчики будут блистать! С теми, с кем не работал лично, работали его помощники. Приглашения на открытие разослали по старым контактам — только проверенные клиенты, только лояльный контингент. С раскруткой Хоуп не торопится: Джинни говорит, достойную славу они обретут со временем, а поспешишь — людей насмешишь. Джинни права — кого попало пускать под крышу Дома Хоупа владелец не собирается. Для своего смелого начинания он заказал самую дорогую аппаратуру, самое современное оборудование, установил самую продвинутую систему охраны и даже смонтировал пункт наблюдения прямо над танцполом. Не говоря уже о мальчиках: у Хоупа они не дорогие, а бесценные — ведь преданность не купишь. И клиентура должна быть самой-самой. Хоуп метит в высшую лигу и планирует попасть туда наиболее простым способом — собрать высшую лигу под своей крышей. Такси тормозит у ограды, когда он докуривает вторую. Давон сегодня хороша необычайно — покидая машину, придерживает юбку, струящуюся от рваных порывов ветра. Лёгкая блузка волнится на хрупком теле. Стройные ноги уверенно вышагивают, обутые в модные сабо. Это брат с сестрой унаследовали от матери — тонкую кость, лёгкость, уверенную поступь. От отца они унаследовали дырки в сердце. Странно, но машина не уезжает. — Почему не отпускаешь водителя? Мне заплатить? — Хосок встречает сестру тёплыми объятиями. Она отвечает сдержанно. — Я попросила не выключать счётчик — в этой дыре приличную машину не поймать. А надолго задерживаться я тут не собираюсь. — Зачем ты так… Мой водитель тебя довезёт куда надо. Она не отвечает, но он догадывается: с его водителем она никуда не поедет, тем более по адресу своего фактического проживания. Будто с Хоби они и впрямь чужие. — Ну, и зачем ты меня позвал? И Хоупа уже не остановить — взяв сестру за руку, он обходит с ней свои угодья. Хвастается новеньким хореографическим залом в пристройке с тыльной стороны исторического особняка. Тычет пальцем в камеры, которыми периметр обвешан, словно новогодними украшениями перед Рождеством. Потчует коктейлем в баре, не преминув похвастаться, что она — первая клиентка заведения, которому в скором будущем суждено стать легендой (уж в этом он не сомневается!). Позволяет Давон переброситься парой слов с Джинни. Даёт время понаблюдать за последними прогонами номеров. Сцена сверкает, а мальчики на ней — ослепляют. Ярче прочего сияет улыбка Джей-Хоупа — он только сейчас, выступая в непривычном для себя амплуа экскурсовода, начинает в полной мере проникаться такой сложной и такой необратимой мыслью: это всё его, его, его… Они выходят во двор, когда уже смеркается. Чёртов таксист ещё ждёт — там наверное уже миллион набежал на счётчике. Нужно будет не забыть расплатиться за сестру… — Ты уверена, что не хочешь остаться на ночь? — с надеждой спрашивает Хосок, продолжая щуриться от удовольствия. От простой радости, что сестра здесь, с ним, в его настоящем доме. — Хоби… Послушай. — Она мнётся с ноги на ногу — наверное, сабо неудобные. В глаза не смотрит — но это ведь ничего не значит? — Я не останусь. И ещё. Не звони мне больше. И не подсылай своих шестёрок следить за мной. Не надо. Живи своей жизнью, а мне позволь жить своей… — А… — Хоби делает вдох, и его словно лезвием перерубает по грудине, рассекая на две неравные части: обиду и хныканье. — Почему? — Потому что я больше не хочу тебя знать. Мне больно это признавать, Хоби, но с тех пор как ты занялся этим… сутенёрством, я изо всех сил старалась убедить себя, что это не по-настоящему, что ты не такой, что ты оступился, но скоро исправишься. Что ты всё ещё мой маленький Хоби, о котором я должна заботиться. Не знаю, где я допустила ошибку. Да, я уверена: в том, что ты стал таким, есть и моя ошибка. Но я просто физически не могу смириться с мыслью, что мой брат — грёбаный сутенёр! Ты продаёшь чужие тела похотливым извращенцам, наживаешься на этом и, подумайте только… Ты собой гордишься! Ты даже не знаешь, что мне… Что это такое. И никогда не узнаешь. Но и меня избавь от этой грязи. Мне так обидно, Хоби, так больно, но до сегодняшнего дня во мне ещё жили остатки надежды. А сегодня я насмотрелась сполна — обманывать себя больше не получится. Сегодня, после визита в Дом Хоупа, моя надежда умерла. Чон Хосок — мой младший брат — обычный работорговец. И что бы ты там не думал… — она переходит на хрип, а на её губах пенится слюна. — Ты — такой же, как они. Ты продаёшь людей. Чёртов таксист нетерпеливо сигналит, и этот гудок разрезает предночную тишину криком подстреленной чайки. — Нет, сестра, я людей спасаю, — шепчет Хоуп, но Давон его уже не слышит. — Возьми хотя бы денег на такси. — Мне не нужны твои деньги. Они грязные! Она уходит, и они больше никогда не встретятся. Он запомнил её удаляющийся силуэт — тот отпечатался в его сознании, будто трафарет для сновидений, и каждый раз, когда он будет видеть её в очередном мутном кошмаре, ему будет хотеться побежать следом, упасть перед ней, уткнуться носом в её колени и просидеть так вечность. Когда машина скрывается из виду, он остаётся почти один. Он готов отчаяться — а это так на него не похоже. — Босс, не отчаивайтесь. Вот увидите — она ещё передумает… Мягкие руки Джинни на его плечах — неужели помощница, его тень, всё это время была неподалёку? Неужели стала свидетельницей его почти-отчаяния?! Спасибо ей. — Пойдёмте, босс. Скоро гости начнут прибывать… Я сделаю Вам коктейль.

***

***

Полгода назад Намджун напряжён до предела. Он всеми правдами и неправдами пытался отмазаться от задания, но Кан просто на голову ему сел. Мол, в притоне Хоупа агентов вычисляют на раз-два, а те, видимо, и сами рады палиться, и начальник уже задолбался их покрывать — мало того, что информации они не добывают, так ещё и свою сливают в объятиях транс-шлюх, под ядовитым воздействием невесть чего, что те им в пойло безусловно подмешивают. И эти так называемые компроматы... Стоило очередному агенту вернуться из вертепа ни с чем, как на рабочую почту Кана сразу падало очередное весёлое послание: видео с бессознательным туловом офицера и смачно елозящим по нему трансвеститом. И темы у писем всегда отменные: "ШОК! ЗАПРЕЩЁННЫЙ КОНТЕНТ! Значит ТАК отдел по борьбе с людским трафиком борется с людским трафиком???". Первый раз Кан чуть было не обосрался — в своих кошмарах он уже видел все эти красоты на передовицах главных новостных порталов, но ничего подобного не случилось. Хоупу просто нравилось изводить его. Кан не мог знать наверняка, но отчего-то был уверен: как он сам знает, кто такой Хоуп, так и Хоуп знает, кто такой Кан. И играется, сука. Но оставлять попытки засадить сутенёра из трущоб за решётку начальник и не думал — напротив, чем искуснее тот игрался, тем злее становился азарт старого полицейского. Но когда на очередную пробную вылазку он выбрал Ким Намджуна, удивились все, а сам Намджун — больше всех. Более мужланистого грубияна в отделении не водилось, и Ким даже не беспокоился сильно — был уверен, что не пройдёт в заведение фэйс-контроль. Он ошибся. Мало того, что его пропустили без вопросов, так ещё и выделили местечко поуютнее, налили приветственного коктейля — ядовито-зелёного, словну змею в бокал выжали, и всяко обласкивали, искусно стараясь заставить хмурого мужика почувствовать себя в своей тарелке. Получалось едва ли — полуголые мальчики, шастающие вокруг, и мерзкий контингент, их лапающий, душевному спокойствию полицейского под прикрытием не способствовали. Не помогал даже алкоголь и приятная музыка — какое-то ретро-диско, такое сейчас мало где услышишь. Ким не знал, с чего начать свою миссию, хотя начальник ему намекал — особо там не рыпайся, мол, они тебя сами придут окучивать, только держи нос по ветру... От светомузыки устали глаза, и Ким конкретно заскучал уже, как вдруг, словно вторя его настроению: — Скучаешь, красавчик? Неожиданно — это слабо сказано. Мало того, что голос — как электроразряд. У мальчиков таких не бывает, у девочек — тоже, так кто же это? Да и красавчиком Намджуна не называл никто и никогда, даже в шутку, тем более в шутку — парень зарекомендовал себя неплохим боксёром с плохим чувством юмора. Несмело оторвав взгляд от бокала с зелёной мутью, он поднимает его на источник звука и чуть челюсть в бокал не роняет — сверху вниз на него смотрит нечто: худенький мальчик с достаточно длинными светлыми волосами, на лице — блёстки, на голове — рожки, а глаза такие огромные и невинные... Как у подстреленного оленёнка. Но стоит скользнуть от лица вниз, и челюсть уже скрипит, как дверь, что еле на петлях держится. Худенькое гармоничное туловище облачено в микроскопичное красное платье, заканчивающееся пышной юбкой где-то на середина бедра, а из-под юбки торчат бесконечные ноги — стройные и гладкие, как у девочки. И эти туфли — о Боже! Как он на них стоит, они же нечеловеческие просто! Не только стоит, но и двигается весьма умело — это Намджун успевает заметить за те пару шагов, которые требуются существу, чтобы приземлиться на диванчик рядом. От мальчика пахнет вишней. Руки затянуты белыми перчатками, и оттого кажется, что существо — нереальное, не из плоти и крови, а оживший манекен как будто. — Привет! Я — Божья Коровка.

***

— Скажи, как тебя на самом деле зовут? Намджун сделал всё, как его учил Кан: заплатил администратору, увёл "проблядь сифилисную" (не думай даже их касаться, а то нос отвалится. И хуй заодно) в одну из вип-комнаток, закрыл дверь на защёлку. Проверил все углы на предмет камер и жучков. Отказался от предложенного Коровкой вина (откупоренную при нём бутылку мальчику вручил тот же администратор — вот что значит клиентоориентированный подход!). Сейчас сидит на мягкой кровати, а чувствует себя так, будто балансирует над пропастью — ведь Коровка ползает по ковру на корячках, не сняв своей дебильной обуви. Ползает вокруг него, не зная, с какой стороны подобраться, а Джун вертится на заднице, швыряя свои длиннющие ножищи из стороны в сторону, лишь бы не допустить сладкоголосую Коровку до сокровенного. — У тебя же есть настоящее имя? — ещё немного и он вообще забудет, зачем сюда пришёл. — Нам нельзя называть настоящих имён, — отвечает Коровка на долгом выдохе. От этого выдоха что-то дёргается у Джуна внутри — слишком уж он... Нет, не печальный. Скорее — честный. И Намджун ловит себя на чувстве, что с Коровкой они в одинаковом положении — в положении безымянных болванчиков, попавших в эту комнату разврата не по своей воле. — С тобой здесь хорошо обращаются? — Намджун благодарит матушку-природу за свой голос: твёрдый и уверенный, что не дрожит даже сейчас, когда ходуном ходят его коленки. — Ну, — устав увиливать от неподконтрольных коленок клиента, Коровка как будто бы сдаётся — усаживается на задницу прямо на полу, широко расставив ноги. Открывшийся обзор на белые панталоны на время делает Намджуна сомнамбулой, и из летаргии его вызволяет лишь безумный голос существа напротив: — Клиент, если не грубит, то мы обязаны всё выполнять. Если грубит, и его поведение угрожает сохранности нашей... кондиции — тогда мы зовём охрану. Но такое не приветствуется. Хоуп любит, чтоб клиент был доволен, даже если... — Коровка тянется к ободку, на котором у неё рожки, и срывает нелепый аксессуар своей всё ещё завёрнутой в лайкру лапкой. Ничем не сдерживаемые волосы ливнем обрушиваются на блестящее лицо, а взгляд тёмных глаз из-под густой чёлки отведён в сторону — будто нацелен куда-то туда — прочь из этой комнаты, прочь... — Хоуп — твой начальник? Он что — ненормальный? — Намджуну удаётся собраться: кажется, Коровка разговорилась, а значит, он на верном пути! — Нам нельзя обсуждать служебные моменты с клиентами... — Но я надеюсь ты здесь... по своей воле? — Намджун корит себя за слишком уж топорный подкат к интересующей его теме, но он уже предвкушает довольство шефа и восхищение коллег, когда те узнают, что он не только прошёл фэйс-контроль в притон Хоупа, но и подобрался так близко к сути. А Коровка молчит! Разве не должна она сказать: "О, да, да-да, конечно, а как иначе! Медобслуживание, налоги, полный соцпакет". Но она молчит! А Намджун ликует. Начальник Кан был прав — у Хоупа тут целый гарем невольников, а этот мальчик, он даже не похож на взрослого... — Сколько тебе лет? — несмело кидает он вдогонку контрольный вопрос. — А не слишком ли много ты говоришь? Коровка вдруг вскакивает на ноги — одним прыжком, как опытный акробат, набрасывается на расслабленного Намджуна, валит того навзничь, отчего кровать под ними уютно прогибается, седлает его бёдра и склоняется к самому лицу. Его губы так близко — крашеные губы молодого мужчины! — Расслабься, красавчик, я сделаю тебе приятно. Но расслабиться у полицейского не получается — то ли очередной "красавчик", то ли вся ситуация в целом окончательно выбивает его из колеи, и он хватает Коровку за тонкий крепкий стан и пытается сбросить с себя, при этом не покалечив. Но Коровка сильна — даже сопротивляется, не хочет слезать, мало того — крепче жмётся к оказавшемуся в невыгодном положении снизу клиенту и, почти задевая кончик его носа своим крашеным ртом, томно шепчет: — Почему ты ведёшь себя так, будто для тебя это впервые? Сумев подсунуть под тело наглой Коровки свою согнутую в колене ногу, Намджун упруго её распрямляет, и пошлое насекомое летит на пол, словно ничего не весит. Джун тоже поднимается — рывком и часто дыша. Приглушённый свет алых фонариков скрадывает пунцовый румянец с его пылающих щёк. Забыв о предосторожности, он тянется к бутылке вина и выдувает половину чуть ли не залпом. — Впервые. Неловкая пауза не затянулась надолго. Коровкина мордашка меняет выражение с обиженного на растерянное, а с растерянного — на заинтересованное. — Почему же ты сразу не сказал. Я бы... Я бы вёл себя иначе. — Иначе? — Намджун буквально кожей чувствует, как играет в нём выпитое, и ему отчего-то неуёмно хочется хохотать. — Иначе — это так? — Так, как ты того заслуживаешь, красавчик. Нежно. И вот она уже снова у его ног, но на этот раз не лезет напролом, вообще не касается, лишь сидит рядом, преданно выглядывая из-под светлой чёлки, а Намджун смотрит на неё сверху, и они наслаждаются созерцанием друг друга, этого не отнять. Лицо Коровки всё расплывчатее, а свет в комнате как будто ярче — Намджуна ведёт, он словно занырнул в стог маковых цветов. Что это: запретное вино, или сама ситуация сводит его с ума, но ему сейчас необыкновенно хорошо — впервые с тех пор, как он видел дочь в последний раз. Перед тем, как окончательно отключиться, он успевает почувствовать чужое дыхание у своего уха и слова, наполняющие его внезапно опустевшую голову новыми мыслями: — Приходи ещё. Я договорюсь о скидке. Ты мне понравился, красавчик. Буду ждать... А пока — отдохни, комната оплачена до утра, а перед закрытием тебя разбудит администратор...

***

— Шуга, ты где? — Намджун мнётся в курилке у отделения. Дождь и ненастье — на улице он один. Вызванивает новообретённого напарника, не замечая, что тот уже шлёпает к нему со стоянки, на ходу отключая вызов. — Ну и видок у тебя, — присвистывает Юнги. — Kак прошло? Жаль, нас на пару туда не отправили: судя по твоей помятой физиономии, ты знатно повеселился! Завидую! — Шуга, не смешно. — И до напарника только сейчас доходит, что он ещё никогда не видел Кима настолько воодушевлённым. Он как голодная ищейка... — Похоже, Кан прав — там действительно неладное творится. Познакомился с одним. Думаю, нашёл к нему подход. Его можно разговорить. Я вытяну из него всё, что смогу. Мы накроем этот притон, Шуга! Мину не то чтобы совсем не интересно, но он как-то разочарованно вздыхает: Джун говорит много и не по делу. Джун — честный исполнитель, это он уже успел понять за время их недолгого сотрудничества. Но инициативность, фанатизм даже — нет, это не про него. Тут что-то другое. Таким живым Юнги его видел лишь однажды — когда впервые вместе набухавшись, Ким поведал ему историю бегства жены. Но та живость была плохой, разрушающей, а эта... Эта — другая.

***

***

Четыре года назад Джинни с самого утра ждала появления босса в доме, ходила по комнатам, три раза меняла платья, успела выпить и проспаться. Потренировалась в зале с новенькими — танцор из неё неплохой, и, хотя со сцены ей не сверкать, молодой организм требует нагрузок, а мятежная душа — творческой реализации. Джей-Хоуп заявился лишь ближе к полуночи. К тому времени отчаявшаяся Джинни уже успела снять маскарад, переодеться в домашние штаны и растянутую кофту и окончательно расстроиться. Не взглянув на неё, босс проследовал в свои апартаменты, хотя, конечно, это слишком громкое слово: хозяин занимает лишь две объединённые общим холлом комнаты на верхнем этаже — кабинет и спальню. Должно быть, босс сильно устал. По понедельникам клуб закрыт, и Хоуп имеет возможность отдохнуть в тишине, а в такие часы его лучше не беспокоить... Никто не заходит в хоромы босса — лишь Лили пару раз в неделю, чтобы прибраться. Джинни бывала там несколько раз, но только в кабинете. А сегодня ей слишком важно поговорить с хозяином, и, превозмогая волнение, она поднимается к нему, застывая на пороге апартаментов в немой нерешительности. — Кто там? — конечно же, он услышал шаги, замершие аккурат под дверью. — Хозяйка, это ты? Мне ничего не нужно, иди спать. — Босс... — Джинни сжимает пальцами длиннющие рукава кофты, как девственница на своей первой в жизни дискотеке. Это сравнение недалеко от истины. — Джинни? Заходи, чего стоишь. Вот так просто? "Заходи, чего стоишь?" Джин резко дёргает за ручку, пока босс не передумал, и оказывается в прихожей. Дверь в кабинет открыта, сам кабинет пуст. Дверь в спальню приоткрыта слегка, и оттуда пробивается слабый свет настольной лампы и лёгкие аккорды чего-то латиноамериканского. Набрав воздуха в мощную грудь, Джин делает пару шагов и оказывается в святая святых — в покоях Джей-Хоупа. Сам босс сидит на краю расстеленной кровати. Он уже успел принять душ и переодеться в белоснежную пижаму. С кончиков мокрой чёлки капает прямо на губы, уставших глаз за чёлкой почти не видно. — А, Джин, — он будто бы удивлён видеть ассистента не в обтягивающем платье и парике, а в обычном виде — в том, в котором тот на людях не показывается. — Налей нам выпить, — он указывает на тумбочку, где в окружении шести одинаковых бокалов красуется едва початая бутылка испанского бренди. — Перед сном не повредит. Джин молча повинуется. Он рад делить с боссом выпивку. Да что там — он счастлив просто быть здесь, вдыхать воздух этой священной комнаты. Счастлив сидеть рядом с Хоупом, на его кровати, молча поцеживая бурую жидкость. Джин даже глаз поднять не решается. Поверх кромки бокала он рассматривает голые ступни босса — белые и узкие, такие красивые. Он чувствует себя так, будто у него воздух из лёгких выбили. Будто лишили мечты. Это всё Джей-Хоуп. И он решается начать разговор, с которым пришёл: — Босс, Вы же знаете, что я собираю все упоминания в прессе о... Раньше это называлось "газетными вырезками", но сейчас это лишь сохранённые копии веб-страниц в запароленной папке на моём компьютере. — Конечно знаю, Джин. — Сегодня там было пополнение. Очень крупное. — Неужели... — И я даже думаю, что папку теперь можно стереть. Отформатирую жёсткий диск, чтоб ничего не осталось. — Давно пора. Там не было ничего, кроме боли... Джин отставляет пустой стакан на пол и сам соскальзывает следом. Сжавшись у основания кровати, он крепко-крепко обнимает сведённые вмести колени Джей Хоупа и жадно целует их через тонкую ткань пижамы. — Спасибо, спасибо, спасибо... Сегодня утром, открыв по привычке новостную ленту, Сокджин обомлел: весь город потрясло известие о резне на частной вечеринке в честь дня рождения главаря банды Фениксов. По сообщениям информагентств, на месте происшествия полицейские обнаружили четырнадцать трупов. Все тела принадлежали членам группировки, известной своей склонностью к расправам над служителями закона и их семьями. Издания наперебой шокировали всё новой и новой информацией. Кто-то привёл перечень зверств, числящихся на счету группировки за последние годы, другие публиковали поимённый список ганпхэ, третие упивались детальными описаниями случившегося прошлой ночью. Камеры внутреннего наблюдения повреждены не были, однако нападавшие, облачённые в чёрное с прикрытыми лицами, опознанию по видео не подлежат. По слухам, они прилетели на вертолётах, но подтвердить это некому. Оставшихся в живых гостей торжества сейчас допрашивают в участках, однако все они не имеют ни малейшего представления о причине кровавой расправы. Полицейские поспешили огласить предварительную версию: криминальные разборки на почве передела сфер влияния. В это же время журналисты и пользователи соцсетей выдвинули свою, куда более соответствующую духу времени теорию: пропавший шесть лет назад старший сын судьи Кима вернулся, чтобы отомстить за гибель своей семьи. Словно в подтверждение этой версии стали проскакивать сообщения о том, что на стене особняка, где случилась стрельба, красным маркером один из захватчиков вывел: "Судьи, не бойтесь". Некоторые задавались вопросом: почему расстреляв верхушку банды и охрану, налётчики пощадили обслугу — девушек из эскорта и официантов? Пока полиция отказывается комментировать данные предположения, но общественность уже создала себе нового кумира: призрачного и всемогущего мстителя Ким Сокджина... — Ну хватит, хватит. Хоуп с трудом поднимает Сокджина с пола, ухватив за предплечья — тот тяжёлый, тяжелее него самого, хоть и моложе. Укладывает поперёк кровати, оставляя длинные конечности свисать до пола, сам заваливается рядом. Внимательно вслушивается в прерывистые всхлипы. Утешать не спешит — знает, что в такие моменты нужно поплакать. Выплакать всё, что копилось, бродило, вызревало, пока не полилось через край. Выплакать всю влагу из задыхающейся, словно губка в тесной баночке, души — до последней капли. Да, нанимать частную военную компанию за баснословные деньги, пусть и через подставных лиц, было очень опасно. Но теперь Джей-Хоуп уверен: кто бы ни вышел на его след, он сотню раз подумает, прежде чем лезть на рожон. Джей-Хоуп, молодой и дерзкий, настоящая знаменитость неблагополучных кварталов — теперь не просто какой-то там шоумен и сутенёр, а человек, поставивший себя в один ряд с кланами. Кланы таких не любят. Но это не значит, что кланы таких в свою лигу не принимают.

***

Час спустя они всё так же лежат молча, рядом. Ничего не происходит, но Джин уже давно не плачет. — Джин, если хочешь, оставайся здесь. Спать. — Боюсь Вас обременить. Знаете ли, босс, я слишком беспокойно сплю. — Джин улыбается. — Возможно, с этого дня всё изменится? Снова молчат. Никто никуда не спешит. — Джинни, можно тебя спросить? Oсторожная формулировка и неожиданная вкрадчивость в голосе хозяина Джина встряхивают: он даже чувствует проступление липкой влаги на своих ладонях. — Конечно, босс. — Что нужно для счастья? Джин молчит, пощипывая нижнюю губу нервными пальцами. Хоуп ничего не говорит просто так. — Босс, если бы Вы вчера меня спросили, я бы не ответил. Но Вы спрашиваете именно сегодня, а значит — ответ Вы и сами знаете. Зачем же спрашиваете? Хоуп тускло улыбается. Сокджин наблюдает его профиль — чёткий, резкий, невероятно волевой и при этом утончённый до детскости. Потрясающей красоты человек — в нём всё красиво, особенно то, что живёт под рёбрами. — Я не уверен, что знаю, Джинни. И ты — единственный, кому я готов признаться в своей неуверенности. Джин рад поделиться рецептом своего счастья. Что-то ему подсказывает, что с Хоупом это у них общее, одно на двоих. Рецепт, не счастье конечно. — Думаю, чтобы начать дышать без боли, нужно заплатить по долгам. Ну или чтоб кто-то за Вас заплатил. Освободившись от долгов, Вы освободитесь от оков. — Хм... — Хоуп всё ещё улыбается, на этот раз чётче прежнего. — Мне так свободно теперь, что я могу даже пофантазировать. Только Вы не сердитесь, босс. Но мне бы очень хотелось, чтоб Вы заставили того, кому задолжали, сперва вспомнить о Вас. Быть может, он живёт себе спокойно и не помнит уже Вашего имени? Так не годится. Наступите ему на мозоль. Станьте навязчивым напоминанием, не позволяйте ему снова Вас позабыть — сами станьте его мозолью. Пригласите на танец, будьте неуклюжи. Пусть поверит, что Вы дрянной танцор, нелепый и неудобный, но в целом — безопасный. Позвольте ему вести, позвольте ему победить. И раздавите. Уничтожьте всё, что у него есть, оставьте его голым посреди танцпола. Я бы не разглагольствовал так открыто, босс, Вы же знаете, я скромный человек. Я всего лишь мальчик, которому Вы дали кусок хлеба, крышу над головой и... возможность дышать без боли. Но я-то видел, как Вы танцуете! Как бог, простите мне эту патетику. Вы справитесь. Вы точно победите. Вы точно будете счастливы, босс... Они снова молчат, долго-долго, вслушиваясь в дыхание друг друга, пока Хоуп на полусонной ноте не произносит: — Спасибо, Джинни. Сокджин его не слышит — он спит мирно, тихо, без сновидений, до самого утра.