Божья Коровка, ты лети на небко

Три года назад Тэхёна называют "малышом", и он искренне думает, что это его прозвище. Но это слово лишь отражает его возраст, и когда цифра, зависящая от даты рождения в выправленных его новой семьёй документах, достигнет восемнадцати, прозвище само по себе от него отвалится. Бывает, он спешит домой от очередного заказчика, пробегая парками, где на чистеньких детских площадках гуляют другие дети. Те, что помладше — с мамами и папами; те, что постарше — друг с другом. Тэхён никак не ассоциирует себя с этим сообществом — оно ему чуждо. Картинки чужого мира. Его семья — две девушки, с которыми он делит квартиру. Они тоже зовут его Малышом, но чаще — ТэТэ. Они следят, чтобы он вовремя кушал, мыл за собой посуду, чтобы менял постельное бельё раз в неделю, стриг ногти и купался исправно. Определённо, они о нём заботятся. Бывает даже, когда обе свободны на вечер, если свободен и он — втроём они смотрят кино по телевизору, вповалку разместившись на диване в гостиной, и тогда он наиболее чётко ощущает себя частью семьи.

***

Впервые попав в участок, он так испугался, что не смог себя контролировать. Он помнил, как мама и её подруги каждый раз убегали, завидев в конце улицы бело-зелёный бампер полицейской машины. Он бежал за ними, потому что ему больше не за кем было бежать, а когда им удавалось оторваться от патруля, мама обычно говорила: "Запомни, ТэТэ: видишь копов — беги". Он не понимал ещё причин, но модель поведения усвоил чётко. Поэтому, среди ночи очутившись в здании, набитом людьми в форме, голодный и сонный, он долго озирался, неизменно напарываясь взглядом на взгляды. Их было так много, этих взглядов — незнакомых мужчин и женщин в форменных одеждах, что он ощутил себя загнанным в капкан сусликом. Он описался. Вот смеху было! Он думал, его станут бить, но над ним лишь посмеялись… — Как тебя зовут, малыш? — Т-Т- Тэхён… — мальчишка давится всхлипами, пока незнакомый мужчина поливает его обнажённое тело из душа. — Красивое имя, Тэхён. А меня можешь называть Йен. Ты знаешь, где мы? Тэхён качает головой, жест больше походит на судороги. Мальчик отвечает: — Д-да, в полиции. Меня посадят в тюрьму? — Ничего подобного. Ты станешь одним из нас. — Струи воды, тёплые и упругие, немного успокаивают, а голос мужчины — почти убаюкивает. — Понимаешь, малыш, мы много и тяжко работаем на благо родного города. Мы боремся с преступниками, не жалея себя, чтобы жизнь в Сеуле была ещё безопаснее. Мы каждый день рискуем своими жизнями, даже не надеясь на благодарность. Население нас презирает, обвиняет во всех смертных грехах. Правительство — и в грош не ставит. Знаешь, какое жалование у рядовых полицейских? Йен умолкает, приподнятыми бровями давая мальчику понять, что ждёт ответа. — Нет… — Очень маленькое, Тэхён. Семью содержать невозможно. Какое унизительное пренебрежение! А ведь мы так устаём… И почти не знаем ласки. А ты, Тэхён, ты умеешь ласкать? — Нет, — уже увереннее отвечает завёртываемый в полотенце малец. — Ну ничего, скоро научишься. Если будешь добрым и ласковым со всеми здесь, тебя никто не обидит. А сейчас — поехали. — Куда? — Для начала, я угощу тебя ужином, а потом покажу твой новый дом…

***

— ТэТэ, — скучающая блондинка игриво заглядывает парню в глаза. Блондинка — одна из двух его соседок. Её зовут Лиззи, но это ненастоящее имя. Вторую соседку — брюнетку — зовут Мэг, и это тоже ненастоящее имя. — ТэТэ, скажи честно, ты не хочешь уйти? — Уйти? — Он искренне удивлён. — Нет. А ты? — Я подумываю иногда об этом. Ну сколько можно! Обслуживаем одних и тех же ребят годами! Лучше не дожидаться момента, когда им надоест, и уйти самим. Но для этого нужно знать, куда. В моём случае спасло бы замужество. Вот, присматриваю кандидатуру… — она тыкает пальцем в экран планшета. На экране — профиль на одном из западных сайтов знакомств. Хм… Лиззи не просто надумала уйти — она планирует уехать из страны. Вот глупая! — Мне и здесь хорошо, Лиз. Меня никто не обижает, а Йен… У нас любовь. Лиззи хохочет так, что планшет выскальзывает из её рук и летит на пол. — Ты же большой мальчик, ТэТэ. Мы не первый год вместе живём, и ты всякого насмотрелся. Такого наивняка, честное слово, я от тебя не ожидала. Тэхён не отвечает. Он-то знает, что правда за ним. У них с Йеном любовь — Йен сам так говорит. Когда они наедине, то не могут насытиться друг другом. Тэхён с ума сходит от его формы — тёмной, выглаженной, и от крепких мышц, что играют под ней. Йен коротко стрижётся и красит волосы в белый. Йен восхитителен. А ещё он любит игры, и Тэхён с волнением воскрешает в памяти болезненное чувство ледяной скованности на запястьях и холодный толчок дулом пистолета в висок. Йену нравится, когда Тэхён сосёт ему вот так — сидя на коленях со скованными за спиной руками, и чем плотнее он жмёт дуло к виску, чем отчётливее бесконечные щелчки предохранителя, тем усерднее Тэхён заглатывает. Без рук, конечно, непросто, но он научился… А потом они с Йеном нежатся в мятых простынях и болтают обо всём на свете. Йен говорит, что ревнует своего мальчика, когда того вызывают к другим. Но поделать ничего не может — мальчики и девочки в участке общие, это негласное правило тесного сообщества… А на новогодней вечеринке, когда Тэхён ублажал одновременно двоих, Йен снимал всё на видео. Он позже скажет, что любит пересматривать эту запись и мастурбировать. Признается, что Тэхён с двумя погружёнными в него членами страшно хорош и невероятно его заводит. Тэхён собой гордится.

***

— Где она? — первый удар прилетает в челюсть, отчего нежные губы тут же орошает краской. Когда его вызвали в участок, вырвав из постели прямо среди ночи, он ничего не заподозрил. А сейчас его бьют. В комнате для допросов трое, и Йен — среди них. Он смотрит так искренне, так жалостливо, в его глазах отчётливо читается: "Извини малыш, я бы хотел тебе помочь, но...". — Я не знаю. — Как это ты не знаешь? Вы вместе живёте! Мэг сказала, что Лиз всё всегда тебе рассказывала! Скажи нам, где она, щенок! Ты же в курсе, что предательства тебе не простят? Предательства? Тогда Тэхён подумал, что Лиз всё-таки удалось подцепить заграничного хахаля и уехать за кордон. Он не знал и никогда не узнает, что заграничный хахаль оказался хакером, и прежде чем бежать, Лиззи с его помощью обчистила банковские счета всех офицеров, которых когда-либо обслуживала. — Я правда не знаю. Она показывала мне какой-то сайт знакомств, но там всё было на английском… — И ты только сейчас мне об этом говоришь? — Йен выходит вперёд, хватает измождённого парня за грудки и притягивает его перемазанное слезами и кровью лицо к своему. Тень показного сочувствия в миг сменяется непоказной злобой. Уже не тенью, но огнём она плещется на дне чёрных тигриных глаз… — Разве я не учил тебя докладывать мне о каждом шаге этих девок? — Но я не подумал, что это может быть важно… Ведь её… Нас здесь не насильно держат. Тэхёну показалось, или Йен улыбнулся? — Точно. Не насильно. Йен остаётся в комнате, а Тэхёна выводят под руки. Его тащат по участку, по служебным лестницам на… подвальный уровень? Странно — ведь там находятся камеры предварительного заключения. Неужели они собираются посадить его в тюрьму за то, что не доложил о возможном бегстве Лиззи? Это так несправедливо… — Мясо заказывали? Под оголтелое улюлюканье Тэхёна запихивают в обезьянник, где кроме него уже находятся четверо. Судя по смраду, ими источаемом — какие-то уличные торчки. Неужели Тэхёну придётся с ними сидеть? Он не сразу замечает, как свет в коридоре становится глуше. Лишь дежурная лампочка под потолком остаётся гореть одиноко, свет в камерах же гаснет полностью. Следом удаляются оба охранника, а это странно. Тэхён точно знает, что это не по уставу. Как они могут покинуть этаж, оставив задержанных без надзора? Дверь за ними захлопывается с громким стуком — словно приговор, обозначенный молоточком судьи, тот отражается от сознания мальчика необратимым предчувствием. Тэхён так погружён в страх, что упускает момент, когда дистанция между ним и смердящими сокамерниками начинает неумолимо сокращаться. Суть происходящего улавливается им безошибочно, хоть и с опозданием. Он дерётся, кусается, вжимается грудью в крепкие стальные решётки. Он кричит и брыкается. Он даже заехал одному из них по яйцам. Когда его наконец скручивают и бросают на пол, он уже не может бороться: двое держат крепко, а другие… Потом они поменяются. Тэхён потеряет сознание. А очнётся от того, что всё начнётся заново. Он не узнает, сколько это длилось, но к моменту, когда вернутся охранники и вытащат его обмякшее тело из камеры, он уже с трудом будет помнить своё имя.

***

— Почему ты меня не спас? — Тэхён вжимается в сидение, исподлобья косясь на водителя. — И куда ты меня везёшь, Йен? — Подальше отсюда. Извини, но с предателями по-другому нельзя. — Но я не предатель, Йен! Ты же говорил… — Забудь, малыш. Ты уже совсем взрослый, и, честно говоря, мне давно следовало от тебя отказаться. В любом случае, ты должен быть мне благодарен… — Как это… отказаться? — Ой, да брось! Резкая боль в пояснице сковывает движения. После той ночи в камере у Тэхёна сильно ломит спину. Он несколько дней провёл с Мэган в квартире, но вчера там появились новички: новый мальчик и новая девочка. Тэхён хотел бы с ними подружиться, они казались ему добрыми, но пообщаться им не дали. Йен забрал Тэхёна прямо из кровати и увёз на своей машине. И вот сейчас они едут куда-то: судя по пейзажам и времени, проведённому в пути, они давно уже за городом. Снова стреляет. Тэхён морщится от боли — кажется, позвонки не на месте. Боли он не боится, но опасается, что травма помешает ему заниматься танцами. Танцы — его мечта, его страсть, и он так благодарен Йену за то, что тот оплачивал его занятия в хореографической студии! С Лиз и Мэган они ходили на классы вместе — это было чем-то вроде их общего хобби и отдушины. А как это помогало делу! Тэхён на каблуках был хитом любого корпоратива… Что же теперь с ним будет? — Выходи. Йен на мальчика не смотрит, но мальчик смотрит на него, Он ничего не понимает. Воздух за окном рассекается взмахами чёрных крыльев — тысяч пар чёрных крыльев. И чёрные птицы кричат, как насквозь простреленные. Их крик — реквием. Вороны… — Где мы? — Это городская свалка, Тэ. Здесь ты выживешь, если будешь умничкой. С голоду и холоду точно не помрёшь. Только постарайся сразу же найти себе заступников в среде местных заправлял — это я тебе от всей души советую. И… не повторяй собственных ошибок. Будь покладист. Тэхён уже не слушает его. Мусорный полигон, раскинувшийся за ограждением из колючей проволоки, возле которого Йен остановил свой автомобиль, выглядит кадром из другого фильма. Это не его кино, это ошибка! Верните всё, как было! В ярком солнечном мареве воздух плывёт, искажая картинку, а тысячи чёрных точек над разноцветными холмами походят на помехи вещания. — Выходи. Тэхён всё ещё недвижим. Тогда выходит Йен. Зажимая нос одной рукой, он обходит автомобиль спереди, рывком распахивает дверцу и за шиворот выбрасывает Тэхёна на дорогу. От ударившего в нос запаха у того закружилась голова, а от неудачного приземления спину схватило так сильно, что сил нет даже пошевелиться. Тэхён лежит недвижимый, свернувшись креветкой, и смотрит вслед удаляющемуся автомобилю. Вот-вот, ещё чуть-чуть, и он проснётся…

***

Он действительно просыпается. Вокруг него какие-то люди, а над полигоном — сумерки. Низкие розоватые лучи поджигают мусор, отчего ландшафт смотрится уже не фильмом, а декорациями к нему. Сжимаясь от страха перед незнакомцами, Тэхён кое-как группируется и несмело поднимается на затёкших ногах. — Новенький? — спрашивает один из них. Похож на самого старшего. Тэхён лишь кивает. "Новенький"… Как странно звучит! — Будешь с нами. Мы по металлолому, если что. Если будешь исправно собирать свою норму за день — получишь еду, жильё и много ещё всяких ништяков. — А ты ничё так, симпотный. — Коротко стриженая девчонка подходит ближе и с любопытством заглядывает ему в лицо. О том, что она — девчонка, свидетельствуют лишь скромные холмики грудей под грязной обтягивающей водолазкой. — Сюда приезжают иногда… Всякие. Которым там, — она небрежно машет рукой куда-то в сторону горизонта, — никто не даёт. У них, конечно, запросы странные, зато и деньги реальные. Имей это в виду! Она криво подмигивает и уступает место очередному — лиц их Тэхён толком не видит, ведь они в масках, а некоторые — даже в очках. Тот хватает его за руку. Тэхён дёргается, но его уже крепко держат другие. Мутным от рези в глазах взглядом он наблюдает, как грязная игла погружается в его выпуклую девственную венку под локтевым сгибом. Очень больно. В первый раз — всегда больно.

***

***

Восемь месяцев назад — И-раз-два-три-четыре. Иииии всё! — девушка-хореограф аплодирует сама себе, а вскоре к ней подключаются и остальные. Сегодня был урок стрип-пластики, и ребята пропотели так, что из туфель на каблуках чуть ли не выскальзывают. Многие спешат избавиться от опасной обуви, распластавшись на полу, неуклюже корячась. Икры гудят от напряжения, кажется, ещё шаг — и точно полетишь, потом костей не соберёшь. Лишь Тэхён продолжает уверенно стоять на ногах — можно подумать, групповая тренировка его нисколько не вымотала. Высветленные волосы удерживаются от спадания на лицо широкой спортивной резинкой, обтягивающая голубая майка в груди и пояснице липнет к телу, а узкое трико удачно подчёркивает природную стройность его ног. Немного отдышавшись, попив водички и протерев лицо влажным полотенцем, он невозмутимо следует к станку и водружает ногу на перекладину под прямым углом. Хотя он и разогрет уже на все сто, но спину тянет осторожно. — Тэхён, ты разве домой не собираешься? — Пока нет — я, пожалуй, ещё потренируюсь! — Хорошо. Ключи на гвоздике — будешь уходить, не забудь зал запереть. Когда за тренером закрывается дверь, Тэхён остаётся один. Сделав несколько глубоких, успокаивающих вдохов, потянувшись ещё немного, он обращает свой взгляд к зеркалу и подмигивает своему отражению. Затем направляется к компьютеру, ставит нужную музыку. Скоро его дебют в зале, и он задался целью сразить всех! Но босса — в первую очередь. Его решимости нет предела, уверенность в себе крепка как никогда, и в успехе он не сомневается, но ему этого мало. Тэхёну важен блеск, он хочет быть идеальным, он жаждет лучшего результата и стремится к нему — а жалеть себя он не привык. Под энергичный хаус-бит он вышагивает от бедра, чётко отбивая ритм каблуками по паркету. Его руки живут своей жизнью: в ломаных эксцентричных пассах они создают пляску огня — рваную, как само пламя, но чёткую. Тэхён контролирует каждое микро-движение. Oн — шаман, сначала приручивший огонь, а затем выпустивший его на волю. Вдруг падает, как подстреленный — казалось бы, после таких дропов колени не выживают, но Тэхён знает, что делает — замерев трупом на полсекунды, он оживает так же внезапно: вертится юлой на наколенниках, задрав каблуки повыше. Опирается на ладони, выгибая спину по-кошачьи, а каблуки продолжают мелькать в воздухе, отражая пластиковым глянцем свет электрических ламп. Простирая руки вперёд, Тэхён растягивается, вплотную вжимая напряжённый до предела живот в гладкий пол, не переставая при этом игриво помахивать ножками в воздухе. Осторожно перекатывается на спину, подбирает руки к груди, а ноги сгибает в коленях, чуть раскачивается, задавая амплитуду подготовительному движению, и, из упора на лопатки, вскакивает на ноги в один прыжок. В таких финтах главное — не оступиться: если после соприкосновения с полом каблук хоть на сантиметр сдвинется с места, это будет считаться помаркой при исполнении. А Тэхёну помарки не нужны — ему нужен идеальный результат, даже если зрители в зале — не профессиональное жюри, а подвыпившие искатели плотских утех. Он повторяет трюк ещё несколько раз, пока бёдра не начинает сводить от напряжения, а глаза — щипать от пота. Уперевшись ладонями в колени, Тэхён шумно дышит, устремив взгляд к носкам тяжёлых туфель, а когда расправляет плечи, готовый вновь взглянуть в глаза собственному отражению, зеркало его оповещает, что в зале он больше не один. — Босс? — он ждал Хоупа каждый день, но сегодня не ждал — сегодня он тренировался, забыв обо всём. Джей-Хоуп уже вешает ключ обратно на крючок. На боссе свободные брюки, лёгкий свитшот и мягкие кожаные туфли. Хореографический зал расположен в пристройке с торца дома — отличная была идея: организовать мальчикам место для тренировок так, чтобы дойти до класса из дома и обратно можно было бы, не переодеваясь. Конечно же, идея принадлежала Джинни. — Не знаю, чему ты удивляешься. Кстати, вог отличный. В костюме репетировать уже пробовал? К дебюту всё должно быть отработано до автоматизма. Не дожидаясь ответа, босс меняет музыку на компьютере, отчего колонки вместо привязчивой, но пустой электроники наполняют запертое помещение освежающими ритмами фанка. Тэхён слышал, конечно, что босс танцует — об этом все в доме талдычат, а Джинни — та вообще трещит, не затыкаясь. Но он-то объяснял хвалебные пересуды персонала дежурным желанием подлизаться к начальнику, в глубине души не веря, что хозяин способен своим, без сомненья, великолепным телом произвести сколь-либо значимое искусство. Ведь Джей-Хоуп — делец, шоумен, пижон, а танцы — это труд, страсть, дисциплина... Как же он ошибался! Стои́т теперь, вцепившись потной ладонью в холодную перекладину станка, и таращится во все глаза, шумно дыша и пола под каблуками не чувствуя. Восторг. Хоуп будто родился роботом — его поппинг чёток и плавен, и даже диссонирование с выбранной музыкой идёт танцу на пользу. Кажется, будто под белой одеждой нет не то что костей — даже мяса нет. Будто тело босса состоит из плазмы. Когда композиция меняется на другую — тоже фанковую, но более скорую, Хоуп, ни секунды не мешкаясь, переключается на локинг — непринуждённо, словно дёрнув за невидимый рычажок. А Тэхён продолжает смотреть, приоткрыв рот и время от времени вздёргивая бровями. Сейчас в его глазах босс — не тридцатилетний привлекательный мужчина, а совсем пацан — школьник, страдающий от переизбытка энергии и всеобъемлющего желания всех любить. Да, создаваемая им аура именно такая — это аура безусловной любви, лёгкой и весенней, аура юности, полной сиреневых надежд, и силы, заключённой в фанатичной вере в себя. Тэхён никогда не уповал на какие-то там "ауры" и "энергии", но сейчас он более чем уверен: то, что Джей-Хоуп принёс в этот зал своим танцем — заразно. Более того — целительно. И оно совершенно точно осязаемо. Хоупа можно почувствовать, не касаясь. И стоит Тэхёну это осознать, как его охватывает необузданное желание, мистическое и жадное: ему хочется Хоупа коснуться. Ему жизненно важно Хоупа коснуться.

***

Музыка продолжает играть, хотя танцы уже закончились. Только отойдя от восторженного оцепенения, Тэхён вспоминает, что туфли всё ещё на нём — который час, а это, в конце концов, уже небезопасно. Скидывает экстремальную обувь, не нагибаясь, потому что оторвать взгляд от босса, лениво присосавшегося к пластиковой бутылке, кажется преступлением. Кадык Хоупа подёргивается в такт глоткам, упущенные губами струйки воды ползут по гладкому подбородку. Тэхён сам нервно сглатывает — он тоже томим жаждой, и глядя на то, как небрежно обхватывают губы босса узкое горлышко, Тэхён от жажды уже чуть ли не погибает. Ему хочется не воды — ему хочется Джей-Хоупа. Хоть полглоточка! — А зачем Вы закрыли дверь на ключ, босс? — Тэхён с трудом контролирует собственные ноги, те ноют после изнуряющей тренировки, но сами несут его к Хоупу. Шаг за шагом дистанция между ним и мечтой становится всё призрачнее. — Чтобы нам никто не помешал… — Хоуп делает вид, что и не думал шутить. Показное безразличие. Любая степень безразличия даётся ему с трудом — в нём слишком много страсти, чтобы преуспеть в лицедействе, а равнодушие и вовсе не в его характере. И всё-таки, пусть мальчик не расслабляется. Пусть не думает, что всё так просто. — Вы всё верно просчитали, босс, как всегда. Тэхён уже вплотную. Он ощущает собственный жар — его тело горячее, как печка, как его мысли. А Хоуп такой недосягаемый — взирает ровно, расслабленно, разве что чуть удивлённо. А так хочется вновь поймать его улыбку, что редкая, как северное сияние! Они одного роста и смотрят глаза в глаза: Тэхён — с готовностью сгореть, Хоуп — с отстранённым любопытством. — Босс, позвольте мне… — Тэхён облизывает губы, затем причмокибвает ими пошло и нарочито и снова облизывает. — Ты мокрый весь и несвежий, ТэТэ, имей скромность, — Хоуп надеется выбить мальчишку из колеи, но не тут-то было. — Я же не прошу Вас меня трогать. Не смею даже надеяться. А мой рот — он не потеет. Хоуп испугался было, что Коровка сдурела настолько, что попытается его поцеловать, и придётся ей всё-таки врезать, но Тэхён — профессионал. Этого не отнять. Хоуп расслабленно наблюдает, как тот опускается на колени, зубами оттягивает пояс мягких брюк, стягивает резинку боксеров — так же, без рук, и принимается жадно, но нежно полизывать полувставший член. Хосоку нравится вид сверху — реально возбуждает. Возможно, дело в том, что Тэхён не просто держит руки в стороне — он завёл их за спину и сцепил в замок. Сам. Коровка работает ртом на сто десять из ста. Хоуп почти уверен, что такого мастерства он не встречал ещё ни в ком. Да, найдёныш не обманул ни разу — он профи: в танцах, в соблазнении… И Хоупу совершенно не хочется думать, что парню всего восемнадцать, а для того, чтобы так поднатореть, ему потребовались бы годы тренировок в классе и сотни членов во рту. Наверное, он начинал ещё ребёнком… Нечто отдалённо напоминающее сочувствие трогает Хоупа с внутренней стороны грудной клетки — играет на рёбрах, бегая по ним, как пальцы арфистки по крепким струнам. Одновременно с этим чужой язык трогает его в другом месте, извлекая другую музыку — и Хоуп уже не сдерживается. Хватает малого за вихры, притягивая ближе, и концентрируется на собственных ощущениях. А хочется ему сейчас поднять пацана, прижать к себе, разговорить. Он знает, как с такими обращаться. И знает, что сможет помочь, хоть немного. Но сперва он кончит ему на лицо. — Спасибо, папочка, — Тэхён неловко поднимается и размазывает пальцами горячее семя по своим губам. Папочка? Если это не заготовка, то точно по Фрейду. — Рад, что тебе понравилось. — Тебе? Понравилось? Кто ему позволил говорить с боссом так? — Ты зови, когда надо. Со мной не соскучишься, обещаю. И убегает. Прямо так — босой. Бешеные туфли остаются валяться у станка — там, где он их оставил. Хоуп оправляет штанины, внимательно вслушивается в тишину — не надумает ли бесстыжая Коровка вернуться, и, убедившись в своём бесповоротном одиночестве, припадает лбом к холодному стеклу ростового зеркала. Не соскучишься — уж точно. Главное — не заиграться.

***

***

Сейчас Джун ощущает себя преданным, предателем, лжецом, искателем правды, тайным агентом и городским сумасшедшим в одном лице. Поступком Тэхёна пирог под названием "Хуже не бывает" присыпан, будто кокосовой крошкой — кушай, Джун, не подавись. А он давится, давится — для него одного этого много, слишком много. Его лицо — спокойное, невыразительное обычно, походка — уверенная и размашистая, голос — крепкий, глубокий: всё, из чего состоял Ким Намджун, перестало существовать. Из машины, небрежно припаркованной в стороне от конечной станции метро (ведь поздно, и дождь, и вокруг только вода, вода) он вываливается медузой. Вроде, чёток шаг и губы не дрожат, но внутри его штормит, как на волнах, тошнит его, он захлёбывается, он тонет... Потому что нет сил дальше плыть, а волны буйные, им не отдашься, и берегов не видно. Сегодня Тэхён ему написал — на ту самую личную симку, что Киму пришлось "заблокировать" сразу после ночи облавы, дабы отгородиться он назойливых журнашлюх. Это он Шуге, Кану и всем в участке сказал, что "заблокировал" её, будто бы сходил в офис оператора и открестился подписью на бумажке от телефонного номера, как от своего прошлого. На самом же деле он только вынул её из мобильника, положил на полку кухонного шкафа — аккурат между заляпанной банкой свалявшегося прогорклого сахара и початым блоком сигарет, выждал неделю — сколько сумел, столько и выждал, а потом каждый вечер, после смены или перед ней, вставлял её в свой старый телефон с треснувшим экраном — аппарат из числа тех, что валяются в закромах у каждого "на всякий апокалиптический случай", выжидал загрузки и... Конечно, он жаждал Тэхёна — двусложного сообщения, пропущенного звонка, да хоть фото среднего пальца в месседжере. Так ждал, так ненавидел себя, что пропялившись с минуту на маленький экран, снова карту извлекал и тащил на кухню — ведь там, за новым пристанищем старой симки, аккурат рядом с початым блоком сигарет, он хранит и выпивку... Сегодня Тэхён ему написал. Да не двусложно, а вполне содержательно. Он сказал, что должен объясниться. Объясниться он должен, блять? Намджун так зол, растоптан, потерян и нетерпелив, что запретил себе вдумываться в глумливую подоплёку этих слов. Лишь сел за руль, заранее убедившись, что Шуга, погрязший в каких-то своих делах, в этот холодный мокрый вечер никуда его не вытащит, завёл мотор, включил стеклоочистители и поехал туда, куда позвала его Коровка. Локация, конечно, странная. Но было бы ещё более странно, если бы их застукали вместе — а в городе не так много мест, сокрытых от жаждущей шоу толпы и искусного наблюдения любопытных одиночек. Поэтому Джун покорно взбирается вверх по покатому, петляющему змеёй проезду закрытой на ремонт многоуровневой стоянки. Ветер лютый задувает за ворот джинсовки сквозь пустые стены, короткие волосы взмокли и топорщатся желтоватым ёжиком, а Джуну жарко, как медузе на солнышке... Он задыхается и сохнет. Последний уровень стоянки — открытый, по сути — это крыша, а значит здесь воды поболее, чем где бы то ни было. Тэхён стоит к нему спиной — в самом центре. Тонкий, высокий, ровненький, с рожками-пружинками на голове. Джуна окатывает дождём, как выброшенную на берег медузу — волной прибоя. Bоскресшей нежностью, как памятью — холодной и жидкой. Он оживает, теряется, чувствует берег и не знает — спасение или погибель? — Топаешь, как слон. — ТэТэ не оборачивается — подаёт голос, заслышав шаги, и этот голос встряхивает Джуна, перемалывает душу на молекулы, как чёртов блендер. В голосе Коровки слышится усмешка. Джун боится подойти вплотную — ему бы по кускам себя собрать, а Тэхён сегодня хищный, даже со спины. Он больше не сделан из грусти, не пахнет нежностью. Он больше — не его мальчик. Он — вообще не он. Его вообще никогда и не было. — Говори, что хотел. У меня времени мало. — Мало? Что ж, надеюсь, так оно и окажется. — ТэТэ тянет нараспев, смакуя гласные, а лицо показывать не торопится. — Тебя кстати не уволили ещё? А то мы с Хоби испереживались все — как там наш любимый неудачник Ким Намджун... Хорошо ли ест? Крепко ли спит? — Если ты кривляться сюда пришёл, то не стоило тратить времени, ни своего, ни моего. — Джун вторит про время. Время, время... Сердце грохочет в висках, отсчитывая мгновенья ускользающей жизни. — Остынь, красавчик. Я не с пустыми руками. Хочешь сказку? Ты же знаешь — я это умею... — Тэхён разворачивается резко и драматично. Рожки на его голове ломано дёргаются. Его лицо измазано потёкшей подводкой, мощные струи омывают его, оно блестит, оно... такое же прекрасное, как и прежде. Поймав завороженный взгляд полицейского, Тэхён довольно щурится. — Однажды Хоби поделился со мной рецептом лучшего обезболивающего. Деньги, шлюхи, наркотики — сублиматы счастья для слабаков. Тот, кто по-настоящему готов накормить своих демонов, играет в жизнь, а не в игры. Реванш. Месть. Азарт. Баловство... — Тэхён ликует, наблюдая, как подёргиваются уголки розовых губ человека напротив. Высокий, статный, сильный... Крепкие мышцы. Выбеленная макушка. Полицейское удостоверение. Он привык властвовать. Он сейчас дрожит. — Подцепив тебя, я и не знал, какой подарок приготовила для меня судьба! — Короче, Ким Тэхён... — Джуну страшно неимоверно, но он крепится, крепится... — Хочешь покороче? Так знай — сегодня я начну дышать без боли. Спасибо, красавчик. Тэхён плавно погружает ладонь в карман лёгких брюк, что, напитавшись водой, липнут к точёным ногам. Джун напрягается: что там у него — оружие? Вряд ли... Тэхён достаёт из кармана телефон. — На днях был в офисе одном. Шикарно же там! Тридцать шестой этаж, окна в пол, мебель дорогущая, стены голубые, и народ весь такой приветливый, с бейджиками ходит... Даже не знаю, как работая в такой крутой конторе, Джиён находила в себе силы каждый вечер возвращаться к тебе. Хотя, не долго она и продержалась. Джун тоже погружает ладони в карманы джинсовки — чтобы скрыть, как те сжимаются в кулаки. Конечно, по скудному описанию он сразу узнал бывшее место работы бывшей супруги. — Хотел с мадам потолковать за жизнь — да вот незадача, уехала она, оказывается, да не одна... Что же ты мне раньше об этом не рассказывал? Постеснялся? Жал...кий. Ах! — Тэхён картинно тупит глазки в пол, закусывая губы, не позволяя им окончательно расползтись в улыбке. Он знает, что Джун сейчас его не тронет — сперва сказочку дослушает, а потом начнёт бить... Если в этом будет смысл. — Побеседовал там с одной курочкой на ресепшене — оказывается, нынешнее место жительства твоей супруги кому попало не разглашают... Но курица — на то и курица. Пришлось мне представиться старшим братом одноклассницы твоей дочурки — подумать только! Мол, девочка скучает по подружке, переживает, плачет... У Джуна в груди торнадо. Дочь, дочь, дочь. Страх и ярость смешиваются воедино, и этого уже не скрыть ни засунув руки в карманы, ни сжав губы до побеления. — Ах, остынь, красавчик. Думаешь, я, баловства ради, причинил бы вред ребёнку? Всего-то, разжился телефонным номерком да скинул на него пару картинок. Доча, наверное, по папочке-то скучает, так вот, чтоб она не скучала так сильно — я и сподобился. Тэхён молча протягивает телефон. Светящийся экран моментально начинает заливать падающей с неба водой. Тэхён нарочито не разворачивает мобильник экраном вниз — ждёт, когда Джун вынет руку из кармана, ждёт... Джун руку вынимает. Схватив аппарат, судорожно проходится по нему рукавом джинсовки — толку от этого мало, обильные капли лишь густо размазываются по гладкой поверхности, и он уже зачем-то дышит на него, потом трёт о штанину, что не суше рукава — наконец, догадавшись, вытирает экран о внутреннюю поверхность куртки. Когда кажется, что высвечивающиеся на нём картинки уже можно разглядеть, подносит экран к самому носу — нет, Джун не близорук, он зорок, и его глаза не застилают слёзы, просто он не верит им. На экране — он. Развалившийся поперёк кровати в тесной уютной комнатке, скудно освещённой красными китайскими фонариками. И Коровка тоже здесь — в красном платьице. Сидит сверху, оседлав его бёдра, склонившись к его лицу. И таких картинок много-много: они почти одинаковые, но по микроскопическим нюансaм, отличающим каждую из них от остальных, можно сделать вывод, что подделкой здесь и не пахнет. Да это же раскадровка с видео! Да как? Да он же сам там всё проверял! Да он же каждый угол обшарил — неужели глазок был вмонтирован прямо в натяжной потолок и закамуфлирован элементами декора? Что... — Знаешь, малышка мне ничего не ответила. Но сообщение получила — мне отчёт пришёл. Так что будь спокоен — у дочурки о тебе останется самая светлая и добрая память... Бедняжка. — Зачем... — Джун протягивает телефон, будто ничего не случилось — жест обыденен и скучен, не за что зацепиться. Голос его выдаёт. Слишком тихий, непривычно глухой и неровный. — Зачем ты это всё сделал? Сколько Хоуп тебе заплатил? — Хоуп? Я тебя умоляю! — Тэхён разевает рот в глумливом подобии улыбки. Его зубы идеальны, а смех всё такой-же полудетский-полублядский... — У папочки свои заморочки, и мне, если честно, до них дела нет. От меня всего-то и требовалось — влюбить в себя копа. Я этого задания не просил, но судьба оказалась мудрее меня. Ты — шанс, которого я ждал всю жизнь. Ты — рецепт моего обезболивающего. Спасибо тебе, красавчик. Тэхён делает два шага назад, два уверенных широких шага, не разворачиваясь — так научился он шагать на сцене. Останавливается. И делает глубокий вдох — такой глубокий, как будто из-под воды вынырнул и надышаться не может. Его грудь вздымается плавно, а лицо озаряется спокойствием. Ресницы, обрамлённые жидкой косметической грязью, блаженно подрагивают. Тэхён дышит. А Джун — нет.