Божья Коровка, ты лети на небко

Сейчас Кана в номер тащат — руки связаны за спиной, на глазах повязка, во рту кляп, сам он ногами передвигать не хочет. Уходит немало времени на то, чтобы усадить его на заранее подготовленный стул, зафиксировать обе ноги вдоль ножек, а руки — за спинкой. Помощники выходят, оставляя Хоупу большой переносной фонарь. Всё остальное уже при нём. Дверная задвижка щёлкает изнутри. Хоуп вертит фонарём возле лица того, кто виновен во всех его ночных кошмарах. Тот дёргается инстинктивно, но говорить не пытается — даже в кляп не мычит. Опытный боец: знает, что в таких ситуациях это бесполезно — только силы потратишь. Хорошо он всё знает. Хоуп долго не решается протянуть руку и сорвать повязку с глаз пленника — нет, ему не страшно встретиться с ним взглядом. Их взгляды уже встречались, и совсем недавно — и в ночь облавы, и позже. Cам инспектор Хосока не допрашивал, но арестованный хозяин борделя, искусно вилявший от вопросов молодого и грозного дознавателя по фамилии, кажется, Мин, был тогда уверен на все сто — Кан наблюдал за ним через стекло комнаты для допросов. Хосок не в курсе, догадался ли пленник, кто перед ним? Догадался ли, кто подстроил засаду на пути следования полицейского кортежа, кто заказал его доставку сюда — а ведь он ещё не знает, куда именно. Догадался? Или нет? Хоуп хочет надеяться, что нет. Он любит сюрпризы — фейерверки неожиданности, а сегодня — его ночь: где же и когда потакать своим капризам, если не здесь и сейчас? Но Кан подозрительно спокоен — при неизвестности так себя не ведут. Или дело всё же в мусорской выдержке… Рывок за узел, что чуть ниже затылка, и чёрная лента летит прочь с красных глаз. Пленник долго моргает с непривычки, щурясь на жёлтый свет фонаря. Вскоре силуэт того, кто перед ним, обретает конкретные очертания. Мычание в кляп — наконец-то! Хоуп снова в смятении — разрешить пленнику говорить или нет? Но нежелание слышать слова слабее желания слышать крики. Заклёпка расстёгивается двумя пальцами — на пол летит вторая повязка. — Так и знал, что это ты, сучёныш. Надо было добить тебя ещё тогда — зря пожалел. — Так и знал, господин Кан? — вторую реплику Хоуп нарочито игнорирует. — Если б знал, тебя бы сейчас здесь не было, тебе не кажется? Хоуп ставит лампу на тумбочку, а сам склоняется над сумкой с инструментами, которую притащил сюда загодя, оставил раскрытую на кровати, а собирал и вовсе — ещё дома: любовно, скрупулёзно… — Садовые щипцы? Садовые ножницы? Садовые щипцы? Садовые ножницы? Я что… говорю это вслух? — Твоего папашу я познакомил с ножницами. Впрочем, ты и так всё знаешь. И чтобы ты сейчас ни сделал — ты уже проиграл. Потому что ты вторичен. Ни на что толком не способен — только копировать… Хоуп снова игнорирует дерзость, а бывший полицейский, кажется, уже слегка теряется. Не так он представлял себе общение с Хоупом в неформальной обстановке. На допросах Хоуп проявлял себя истерично: то огрызался и дерзил, то мялся под напором непробиваемого Мин Юнги. Но теперь, глядя на невозмутимо спокойный профиль, на ровные губы, застывшие в форме сомкнутого сердечка, на сосредоточенный взгляд, он понимает — там, тогда, это была игра. — Ты знаешь, где мы? — Хоуп смотрит прямо в никуда — в душу, которой нет. — И где же? Хосоку странно, что тот до сих пор не догадался. Или притворяется? — Мотель "Атлас". Здесь всё началось. Здесь ты подписал себе приговор… Язык я пока оставлю при тебе — в отличие от той ночи, сегодня можно кричать. Сегодня нам некого стесняться. Не-ко-го. — Ты неплохой шоумен, Джей-Хоуп. Шлюхи на пилонах, эффектные декорации, фокусы с переодеваниями — это прям твоё. Но это твой потолок, Хоуп. Если ты надеялся произвести впечатление — ты ошибся. Я не из тех, кто ценит дешёвую самодеятельность. И снова на гладком, почти мальчишеском лице ни тени нервозности. Неужели Джей-Хоуп настолько уверен в себе? Или он просто глуп? Хосок опускается на край кровати, не сводя глаз с лица пленника. Смотрит, даже не моргая. Смотрит-смотрит. Игру в гляделки господин Кан с позором проигрывает. Виной тому — горячий пот, что заливает глаза, и не спасают даже кустистые старческие брови. Но почему ему жарко, а младшему Чону — нет? Кан набирает воздуха в раздавленные лёгкие — Хоуп может храбриться сколько угодно, но старый тигр — всё ещё тигр, а сопливый щенок способен вырасти разве что сопливым псом. Напоследок Кан заставит мелкого зверёныша пропотеть... — Рассказывай, куда мамашу дели? Срок давности вышел, так что ты и по ТВ в прайм-тайм теперь можешь об этом спокойно рассказывать. А мне просто интересно. Признаюсь, даже я был об этой курице лучшего мнения. Бросить двоих выродков на произвол судьбы… Что — думаешь я был не в курсе? Я за вами следил всегда. Кан внимательно всматривается в лицо напротив. Не особо оно привлекательное — в красавчики Чона-младшего уж точно не запишешь. Но чем-то же он народ притягивает? И на пороге неизбежного Кан готов быть честен с собой: чёртов Хоуп обаятелен. Это точно какой-то природный магнетизм, передавшийся генетически — такой же был и у его папаши, того самого, что оставил жену Кана без ума, а самого Кана — без жены. Хоуп кажется задумчивым, будто они здесь собрались грустные сказки послушать. Храбрый малый. Хочет сказок? Он их получит: — Захотел бы — в миг оказались бы в приюте, в самом бедном из возможных, откуда дорога только на панель да на органы… Но наблюдать за тем, как твоя сестричка день за днём опускалась всё ниже, раздвигая ноги перед белыми воротничками из ближайшего к школе офисного центра, где со временем её уже знал каждый уборщик, было куда забавнее. Говорят, она троих за вечер успевала обслужить, а всё ради того, чтобы ты свою школу для богатеньких не бросал! А теперь ты здесь — король отбросов. Сестрёнка наверняка тобой гордится! Быть того не может, но Хоуп отворачивается. Резко ведёт длинной тонкой шеей с острым кадыком — так делают обычно, когда пытаются скрыть внезапно проступившие слёзы. Кан ликует, но на всю разойтись себе не позволяет — если у молодого сдадут нервы раньше, чем он успеет поведать все свои сказки, будет совсем не интересно. Кан такое уже проходил… Здесь же, в мотеле "Атлас". — Кстати, если подкупишь архивного служащего у нас в участке — а это не сложно, уж поверь мне, — то сможешь заглянуть в отчёт о вскрытии твоего папаши. Впрочем, вскрывать там было нечего… А если очень хорошо подкупишь — сможешь даже посмотреть фотки с места преступления. Уверяю, картинки ещё те! Мне пришлось их в своё время засунуть куда подальше, а дело замять — слишком я тогда наследил, да вот жалею, что такую красоту в газетах не напечатали. "Найден мёртвым"! Ох, поверь, эта дежурная формулировка из полицейского отчёта даже близко не отражала полноты картины! Хоуп стоит к нему спиной — носом чуть ли в дверь не упирается. Великолепное зрелище! А Кан уже вошёл в раж — его не остановить. — Жаль только, деньжатами твоего папаши я так и не воспользуюсь. Двадцать лет они ждали меня в надёжном месте, но жизнь жестока… А знаешь, оно того стоило! Двадцать лет я наблюдал за вашей немощью, пока на моих зарубежных счетах томились миллионы. Пока вы жили впроголодь, а денег, что твоя сестра зарабатывала, торгуя пиздой, хватало лишь на внешнее поддержаниe мифа о благополучии, но не на нормальную еду — о, да, я и это знаю! Деньжата вашего папаши лежали без дела, грея мою душу фактом своего существования. Пусть мне они уже не послужат, но и тебе — никогда. Поверь, я умру счастливым! Комната погружается в относительную тишину, разряжаемую редкими глумливыми смешками, со временем мутирующими в хлюпающий шакалий кашель. — Вряд ли я позволю тебе такую роскошь, бывший инспектор отдела по борьбе с людским трафиком Кан Минхёк. — Хоуп оборачивается, а его глаза чисты, как ясное небо в весенний день — ни красноты, ни влаги. Неужели он всё-таки не плакал? — Вряд ли я позволю тебе умереть счастливым, Кан. Смотри-ка, что у меня есть. Хоуп берёт со стола планшет, что-то в нём листает и наконец подносит его к самому носу пленника. — Читай. — Конечно, он не рассчитывает, что тот действительно будет это делать, и потому разворачивает гаджет экраном к себе и принимается вслух зачитывать текст одной из последних статей на новостном сайте: — "Бывший начальник особого отдела миграционной полиции, господин Кан Минхёк, не так давно оказавшийся в центре коррупционного скандала, бежал во время этапирования в тюрьму. По версии следствия, организовать нападение на картеж помогли его неизвестные подельники. Напомним, пострадали полицейские, а сам господин Кан объявлен в розыск. Все аэропорты страны находятся в режиме повышенного контроля, однако следователи сомневаются, что коррумпированный бывший полицейский рискнёт бежать из страны. Скорее всего, он заляжет на дно, воспользовавшись накоплениями, созданными за годы коррупционной деятельности. "Такие экземпляры — позор всей правоохранительной системы Кореи. Оборотень в погонах десятилетиями водил за нос своих коллег, и мы с прискорбием признаём, что это не единственный случай подобного рода. Однако — самый вопиющий за последние годы. Не сомневаюсь: имя инспектора Кана войдёт в пособия по оперативной работе как самое позорное за всю историю функционирования миграционной полиции", — заявил официальный представитель полицейского департамента". — Перелистнув страницу на планшете, Хосок удовлетворённо присвистывает: — Поздравляю, дружище, теперь ты знаменитость! И это, похоже, навсегда… Жаль, что у тебя нет детей. Хотя, у тебя ничего нет. Ни жены — кстати, куда жёнушку подевал? Ни имени, ни звания, ни денег… Пришла пора Хоупу ликовать. Новость о подставе отразилась на лице Кана тенью непонимания, медленно переходящей в настоящее затмение ненавистью, но стоило ему услышать о деньгах, как с лица его стёрлось вообще всё. — Смотри-ка. Знакомые счета? А как тебе их состояние? Нравятся нули, не так ли? Знаешь, куда ушли денежки? Подсказку дать, или сам догадаешься? Такого Кан точно не ожидал. Пока он беспомощно хлопает веками, пытаясь сморгнуть только что увиденное, как наваждение, Хоуп откладывает гаджет и снова ныряет в сумку. Чуть ли не носом там шарит — что-то ищет. В итоге на свет появляется маленький стальной молоточек… — С тобой приятно беседовать, бывший инспектор Кан. Я даже немного жалею, что мы не встретились раньше. Но… поболтали — и довольно. Впереди ещё столько интересного! Хоуп провидит острым концом молоточка по лбу пленника, затем по носу, после — задерживает у губ, чуть ли не запихивая солёную сталь тому в рот. Кан зубы сжимает, будто отсосать молоток перед смертью — самое страшное, что могло бы с ним приключиться. Хоуп не настаивает. Холодная железяка продолжает свой путь по кабаньей шее, и ниже — по груди, походя цепляя каждую из пуговичек. Пузо у Кана рыхлое — вроде и не жирное, но будто воздушное. Хоупу даже кажется, что вдарь он по нему молотком, и оно взорвётся, как гроздь белой волчьей ягоды — с громким хлопком и разлетающимися по сторонам ядовитыми каплями. Кан такой мокрый, будто он не в комнате заброшенного мотеля, а как минимум в финской сауне. Потеет, как свинья. Почему-то Хоупу не противно. Ему даже приятно ощущать вонь, источаемую чужой волосатой кожей. Тот, кто отнял у него всё, сейчас пахнет страхом. Хоуп делает полушаг назад и заносит руку с молоточком в воздух, прицеливаясь прямо в пах обездвиженного пленника. — О маме с папой мы ещё поговорим. Но позже. А пока… За сестру.

***

Джинни, всё это время топтавшаяся неподалёку, от неожиданности чуть не падает. Да и охранники встрепенулись, повыскакивав из своих номеров. Этот вопль, должно быть, слышали даже на Манхеттене. По крайней мере, Хоупу хотелось бы, чтобы так оно и было.

***

***

Сейчас Заскочив в отделение час назад, Юнги был слишком взволнован. Он понимал: узнай Намджун правду, всему конец. Он его потеряет, это точно. Но Намджуна на месте не оказалось, а его телефон не отвечал. Юнги никогда не был слишком способен к флирту, поэтому к Мине — той самой айтишнице из управления, с которой Джун его познакомил — он подкатывал на чуть трясущихся. Девушка молодая и симпатичная, а Шуге по жизни кажется, что от него разит какой-то никчёмностью и неудовлетворённостью, при этом сам он совсем уж конченым неудачником себя не считает, но так почему-то, по его мнению, должны считать все остальные. Однако девушка так сладко ему улыбнулась, а стоило Юнги изложить проблему, со взглядом, в котором читалось "Ни слова больше", пробежалась пальчиками по клавиатуре и поманила Шугу к себе. Он и не сразу понял, чего ей от него было нужно, но всё же наклонился. "Я тебе этого не показывала", — прошептала она ему на ухо, а его гладкую щёку, не часто встречающуюся с бритвой, щекотнули кончики её пушистых волос. На экране — распечатка сообщений с личного мобильного Джуна. Не с рабочего — с личного. И вот оно, последнее из них, от абонента, внесённого в список контактов как ТэТэ: "Я должен объясниться. Приходи на встречу. Один. Парковка у конечной станции — сейчас там реконструкция, и проход закрыт. Буду ждать на верхнем уровне". Снова Тэхён, чёртова Коровка! От одного взгляда на его имя у Юнги на зубах песок заскрёб. Но от упоминания о некой парковке крышу снесло окончательно. Даже не поблагодарив коллегу за помощь, Шуга припульнул прочь под недоумённый взгляд девушки. Она ещё втягивала маленьким носиком шлейф его аромата — такого мужественного и дерзкого. Ей очень хотелось верить, что однажды Юнги наберётся смелости и пригласит её на свидание.

***

А сейчас Юнги несётся через город, как сумасшедший, обгоняя по встречке, заносясь на виражах. Мокрый асфальт стелит его путь чёрным. Шуге почти слышатся проклятия, сыплющиеся ему вслед из приоткрытых окон оставляемых далеко позади машин — ох уж это воображение! И он почти отвечает им средним пальцем вытянутой в угрожающем жесте руки. Почти, конечно — обе руки сроднились с рулём: сейчас главное не потерять управление, не разбиться... А ещё — не нарваться на пост дорожной полиции. Тьфу-ты! Шуга почти улыбается. Тянется к бардачку, извлекает магнитную сигналку и вышвыривает её на крышу автомобиля сквозь открытое окно. Из окна обдаёт сыростью — тёплым дождём из бензиновых луж. Приятно... Теперь главное — не опоздать. С тех пор как расследование по делу Хоупа перешло в стадию дознания, ему приходится копать практически в одиночку за двоих. Намджун потерялся ещё тогда — в ночь облавы, и не единожды. Тщетно Юнги надеялся, что привычная исполнительность и взрывной нрав возьмут верх над апатией, в которую напарника окунула игра пацана из борделя. Юнги никак не может понять сути дела. Как в принципе такое возможно: вот жил себе человек, была у него женщина, ребёнок, работа... И тяжбы службы его не трогали, и выговоры начальства не задевали, и пули не брали. Случайная встреча. Пацан-проститут — ряженый наркоман. Да пусть он хоть сосёт, как тысяча пылесосов, это же не повод... Ауч. Шуга стряхивает накопившуюся на губах брань смачным плевком. Джун никогда не посвящал его в подробности их с Коровкой интимных отношений. Сам Шуга не настаивал, предпочитая надеяться, что до таковых дело и вовсе не доходило и отгоняя прочь мысли о тщетности этих надежд. Как бы там ни было — Юнги виноват. Прозевал всё! Вместо того, чтобы спасать друга, когда это ещё было возможно, вместо того, чтобы запереть его под замок, увезти в другой город — да что угодно, лишь бы заставить его позабыть проклятого мальчишку, он лишь безропотно выслушивал полные восторга и обожания стенания напарника, списывая всё на мимолётное увлечение и даже радуясь, что знакомство с проститутом вывело его друга из депрессии... И вместо того, чтобы узреть очевидное, он с головой зарылся в расследование. Служебное задание требовало от него копать под Хоупа — даже после ареста Кана дело не закрыли, и Юнги как честный исполнитель рыл землю в надежде вытащить из-под руин времени каждую, даже самую незначительную деталь биографии проклятого Джей-Хоупа. А там было, во что зарыться... Детство будущего сутенёра прошло под безоблачным небом. Образцовая семья: отец — успешный бизнесмен в сфере строительства, мать — домохозяйка. Оба приехали в Сеул из разных городов, оба "сделали себя сами", каждый — в области, которую посчитал для себя приоритетной. Дом — полная чаша. Старшая сестра фигуранта — отличница, подающая надежды в математике. С рождения Хосок был окружён лаской и заботой, не переходящей, однако, во вседозволенность. Юнги остаётся лишь дивиться тому, каким близким становится чужое прошлое, стоит пообщаться с его, этого прошлого, свидетелями. Пара вылазок в благополучный коттеджный анклав, где Хосок проживал вплоть до выпускного, пара доверительных бесед со старухами да сотрудниками районных коммунальных служб, и вот уже Чон Хосок как на ладони — ещё юный, ещё не сутенёр. По официальным данным, отца семейства убили, когда Чону было одиннадцать, а его сестре — пятнадцать. Подозреваемых по делу так и не нашлось, а официальная версия гласила, что бизнесмен крупно задолжал ростовщикам, и, не получив денег обратно, неизвестные расправились с ним по своим понятиям. Версию подтверждал тот факт, что тело господина Чона, изуродованное до неузнаваемости, было найдено в комнате дешёвого придорожного мотеля. В той же комнате нашли нераспакованный чемодан, паспорт и билет в Европу — мистер Чон явно хотел бежать, бросив семью на произвол судьбы. Семье досталось крепче всех. Вдова почившего неоднократно вызывала домой полицию, записи её звонков Шуге удалось найти в архивах управления. Судя по всему, расправившись с должником, мафиози решили получить хотя бы часть одолженного и просто вынесли всё, что было в доме ценного. Вдова, естественно, подавала запросы на вступление в права наследования и управление счетами покойного супруга, однако все они оказались пусты — даже те, о которых она не знала, но знали его бывшие коллеги. Пуст оказался и её личный счёт. По свидетельствам соседей, женщина впала в небывалое уныние, всё реже показывалась на людях, а вскоре и вовсе перестала выходить из дома. Дети, продолжавшие посещать школу, самостоятельно вносили оплату, гасили счета, ходили за продуктами. Соседям и учителям они объяснили, что мама слегла и пока она не почувствует себя лучше, они будут сами о ней заботиться. Юнги пытался найти хоть какие-то отчёты о визитах учителей или ювиналов в дом семьи Чон, но таковых не обнаружил... Всё изменилось, как только Чон Хосок окончил школу — с отличным аттестатом и рекомендациями в лучшие университеты страны. Если верить россказням соседских старух, Хосок с сестрой покинули жилище на следующий же день после его выпускного и больше никогда туда не возвращались. Глава местного самоуправления, по просьбе всё тех же соседей, обеспокоенных подозрительной тишиной в доме Чонов, вломился туда вместе с полицией и не обнаружил никаких следов матери семейства. Удалось побеседовать с Давон — та переехала на другой конец города, поступила в колледж, снимала квартиру вместе с подругами и лишь сообщила, что ни с матерью, ни с братом больше не общается и не знает, где они. Сам господин Чон обосновался в трущобах, выкупив у разорившегося коммерсанта видный особняк на неизвестно откуда взявшиеся доходы и продолжая при этом числиться безработным. Пару раз полицейские дозванивались и до него, однако о местоположении матери он тоже якобы ничего не знал. Его взрослые годы таят куда меньше загадок, чем детская часть его жизни. Поэтому, в отличие от коллег, вместо того, чтобы рыть под сегодняшнего, тридцатитрёхлетнего Хоупа, Шуга рыл под тогдашнего — одиннадцатилетнего Хосока, потерявшего отца. Шесть дней назад, снова пересматривая все документы по делу — в который раз уже, он вдруг взглядом зацепился за дату смерти Чона-старшего. Юнги долго сверлил её своими лисьими глазами: и год, и месяц — казалось, будто те ему уже встречались где-то, причём совсем недавно. Осознание пришло внезапно и во сне, и сперва Шуга даже не поверил в его реальность — ну какой здравомыслящий офицер будет верить в вещие сны? Но всё сошлось: перед тем как переехать в Сеул, Юнги изучил досье своего будущего начальника, чтобы быть морально готовым к тому, что его ожидает — обычно в новых коллективах он терялся и, дабы избежать конфузов, готовился к встречам заранее. В биографии Кана было немало занимательных нюансов, и один из них — пропавшая без вести двадцать два года назад жена. Поговаривали, инспектор и по сей день о ней скорбит... А дата подачи заявления о розыске лишь на пару дней разнится с датой смерти господина Чона. На следующий день после странного открытия, толком не зная, с чего начать, Юнги отправился в злополучный мотель. Там он надеялся встретить кого-то, кто смог бы вспомнить то утро — утро, когда обнаружили труп. Возможно, кто-то вспомнил бы и самого мистера Чона, его поведение и слова перед гибелью. На побочное расследование, цель которого для него самого ещё не была ясна, Юнги жертвовал скудные часы своего свободного времени. Но интуиция не молчала — она свербила его мозг изнутри, словно дятел, засевший прямо в черепе. Юнги знал — во всём этом есть смысл, и чтобы его найти, нужно лишь копать, не останавливаясь... Найти мотель было непросто — трасса, когда-то довольно людная и живая, ныне почти не используется ввиду разросшейся по округе сети более современных автобанов. Мотель оказался закрыт и пуст, хотя следы шин на присыпанной пылью парковке свидетельствовали о том, что недавно здесь побывали. Из мотеля Юнги направился в городское управление гостиничного бизнеса. Там ему помогли нарыть имя владельца этих развалин. К сожалению, навестить старика на дому не вышло: для этого, днём позже, Мину пришлось пилить в дом скорби. Нужный человек оказался бледным, заляпанным старческими пигментными пятнами шизофреником. Всё, что удалось у него выведать, было упоминание о неком молодом человеке, возникшем на его пороге, как чёрт из табакерки, в одно солнечное утро и предложившим за развалины неплохие деньги. Что было дальше, старик не помнил, как очутился в психушке — тоже, но Шуге он сообщил по большому секрету, что там ему нравится: есть жратва, ванная и бабы вокруг ничего себе такие, хоть и странные. Единственное, что смог он поведать о таинственном приобретателе, не было, ни именем, ни номером страхового свидетельства... Старик ляпнул лишь, что парень был одет во всё белое и сверкал зубами так, что глаза резало. И ещё добавил, что будь у него такие зубы, он бы ходил в сортир по ночам, не включая свет. Едва унеся ноги из психушки, Юнги пригорюнился: в Сеуле "своими" спецами он ещё не обзавёлся, Мине он всецело довериться не мог и, наплевав на принципы, ему прошлось обратиться к бывшему коллеге — знаменитому на весь Ансан компьютерному хмырю. Наряду с вопросом, зачем Чону-младшему мотель, Юнги терзался и другим: что же всё-таки случилось с Чоном-старшим двадцать два года назад? Ансанский кореш провозился аж трое суток — скорее всего, просто цену себе набивал или банально балду пинал, а в итоге выдал: вся история операций перед закрытием счетов в связи с гибелью владельца потёрта так, что не прикопаешься. Кто-то явно старался не оставить следов перед тем, как счета обнулить. Удалось восстановить данные лишь по двум банковским операциям, произведённым господином Чоном за день до того, как его убили. В рамках первой внушительная сумма была переведена на личный счёт жены Чона. В рамках второй — весь остаток по счёту был переведён на имя госпожи Кан Лиён. Лиён... Кан. Знакомое имя?

***

***

Сейчас Последний раз Джей-Хоуп видел свой дом пустым, впервые зайдя в него. Купив крепкую, но потасканную за недостатком ухода махину, он планировал начать новую жизнь с новым именем: жизнь под знаменем Надежды без оглядки на безнадёжное прошлое. Кто бы ему тогда сказал, что много лет спустя словосочетание "Дом Хоупа" будет у всех на устах, став синонимом "дома разврата" или "дома, где спасаются падшие"... На обратном пути молчали. Машину вёл Джин — осторожно и неуверенно, но всё же лучше, чем сделал бы это сам Хосок, надумай он под утро сесть за руль. Охранники управились с телом за пару часов, получили своё вознаграждение и билеты в благополучную Японию в один конец — всё как договаривались. Знал бы Хоуп, что тело должника, расправа над которым, выражаясь словами Джина, "позволит боссу дышать без боли", осталось лежать всего в нескольких метрах от съеденных временем останков супруги... Вот такое неожиданное семейное захоронение на ближайшем от мотеля "Атлас" пустыре. Комнату залили раствором хлора из шланга. Жечь ничего не стали — Хоуп слишком устал за ночь, чтобы любоваться ещё и пожарищем. — Лили не хотела уходить, босс, говорила, останется с Вами до конца... Джин обходит танцпол по периметру — давящая, почти вакуумная пустота пугает и вдохновляет одновременно. Конечно, они не закрылись насовсем. Им всего лишь нужно время: пусть страсти улягутся, и Джей-Хоуп вернётся в индустрию развлечений для взрослых с новыми идеями, новыми мальчиками и новыми надеждами. — Ей уже давно пора было на пенсию. Она её честно заработала. Наша добрая хозяйка... А из ребят никто не задавал лишних вопросов? — Нет, босс. Они все в курсе, что так не принято. Взяли деньги и разъехались. Я обещал, что позвоню, как только мы решимся на камбэк. — Молодец. А Тэхён... — Я его со вчерашнего утра не видел. Хоуп с ног валится от усталости. Это ведь Джин предложил устроить себе маленький отпуск? Джин оказался чертовски прав... Но не во всём. Хоупу не дышится без боли. Хоуп, возможно, впервые с того дня, как увидел маму в ванне, вообще не хочет дышать. Не видит смысла и не желает даже его искать. У него больше нет цели. Ему срочно нужна новая!