За пределами

Описание: Шото ненавидит насилие и верит, что есть другой способ решать проблемы. И точно знает, что люди, которые узнали боль, не захотят причинять её другим. У Шото ни одного мазохиста в друзьях. Предположительно. Предупреждения: рейтинг за сексуальный контент и нецензурную лексику, лёгкий BDSM, дабкон и общая сомнительность. От автора: душа на мгновение возжелала слэша, борьбы за власть и топ-Шото. Потому что нечего. — Ты думаешь, ты сильнее, ублюдок? Ощущение такое, будто Бакугоу угрожает полу. Вся его ярость и агрессия достаётся паркету, и взглядом он прожигает дощатый настил, а никак не ненавистного Тодороки. Потому что Бакугоу лежит лицом в ковёр, куда его так неприятно опустили пару минут назад, приморозив ладони к паркету и вдавив коленом в пол. — Да, — ответствует спокойный голос Шото за спиной и сверху. Это какой-то бессмысленный спор, когда Катсуки лежит тут, скрученный, примороженный, и даже шанса выбраться у него нет. Потому что за испорченные полы в общежитии Сотриголова потом сам тебя испортит. И потому ещё, что через слой льда, который Тодороки так щедро наморозил, не так уж легко продраться. Бакугоу мерзко думать, что он проиграл этому затупку в почти что честной схватке. Почти что, потому что он не подозревал, что Тодороки вернётся со стажировки в агенстве сумасшедшей крольчихи, наученный парочке грязных приёмчиков и так сильно поднаторевший в ближнем бою. Когда Катсуки устроил в пустой общей гостиной поле битвы, его тут же лишили левой руки — Шото ударил куда-то, метко и подло, и плечо парализовало. Этой же хитрой магией Тодороки вывел из строя и правую ногу противника. Остальное было делом техники. Этого всего вообще не случилось бы, если бы Половинчатый не взялся его убеждать в очередной раз, что насилие не выход и не ответы на все вопросы, что силой нельзя решить всё на свете. Убеждал так долго и так надоедливо, что Бакугоу не выдержал и решил показать, насколько насилие выход. Согласно его философии, миротворец Тодороки не должен был отвечать, но всё же ответил так, что Катсуки теперь водит с полом близкое, практически интимное знакомство. Чувствительность к онемевшим частям тела уже вернулась, и Бакугоу бы не сказал, что это очень хорошо: рукам адски холодно, а тело ноет. — Ты ведь только силу понимаешь? — уточняет Тодороки так, будто впервые. – Тогда тебе стоит признать, что я прав, — в общем-то, логика у него исправная: если одолеть того, кто сильнее, он обязательно признает тебя достойным соперником и прислушается к наставлениям. Только в Бакугоу напополам с дерзостью сидит ещё и дикое упрямство, и до наставлений Шото ему фиолетово. — Ещё чего. А медаль со спортивного фестиваля тебе не дать? — У меня есть, — равнодушно отзывается Шото. Он явно недоволен этим диалогом — веса на коленке, вжимающей Бакугоу в пол, становится больше. — Ты всего лишь второе место, дегенерат. Второе — считай пустое. Давление колена делается невменяемым, Бакугоу кажется, что его грудная клетка вот-вот проломит пол. «Сильный», — впервые думает Бакугоу про Шото не мельком, а чётким осознанием. И это плохо. Потому что Тодороки прав: Бакугоу признаёт только силу. Что хуже — он силу любит. До совершенно неадекватных реакций организма. Вот и теперь он знает, что никуда от внезапной эрекции не деться, раз уж приходится лежать смирно. Что поделать, есть за ним такой грешок — подчиняться Катсуки не умеет, но это ужасно приятно. Мазохиста в себе Бакугоу сперва только подозревает, а затем однажды приходится проверить. Эмоционально и физически — он слишком любит боль, слишком наслаждается отсутствием власти и вариантов. Тодороки это не должно бы касаться. Но так уж случилось, что именно эта ситуация — квинтэссенция влажных ночных фантазий Катсуки. А как нет-то? Демонстрация силы и намерения, ещё и позиция сложная, учитывая, что Бакугоу фактически лишён обзора и возможности выбраться самостоятельно. Ком в горле и похожий — в штанах деваться никуда не желают даже за нелюбезными разговорами. Бакугоу не знает, чем выдаёт себя — ему кажется, он держится стоически. Но прикрытие из выдержки и нецензурщины разваливается сложенным карточным домиком, когда он чувствует чужую ладонь, нагло скользнувшую, куда не пускали. — Какого..?! Убрал руку! — рычит Катсуки в пол, мгновенно реагируя на несанкционированные прикосновения. — Уберу, когда до тебя дойдёт, наконец, что насилие не выход. — «Он же понимает, в какой ситуации это говорит, да?» — Ты, блядь, издеваешься? Бакугоу не боится насилия, но Тодороки внезапно умнее: не угрожает ему синяками и сломанным носом, переводит понятие насилие в другую плоскость — видимо, от папочки научился. Объясняет он доходчиво. Во всяком случае, угроза вполне вменяемая. Всё это он проделывает с такой отстранённой рациональностью, что в мотивах его усомниться сложно — Тодороки совершенно неинтересно то, что происходит. Это исправительная работа, не более. Способ общаться с Бакугоу на его языке. Или попытка запугать — как угодно. Что б ни было, оно работает: Катсуки не то чтобы пугается, ему просто неприятно думать о собственном положении. И приятно вместе с тем, потому что его мазохизм сильнее. Приятнее вдвойне от того, что никто кроме парочки его знакомых этого и не может, не может одержать верх, ни эмоционально, ни физически; рассчитывать Бакугоу особо не на что, но выход приходит к нему слишком внезапно, чтобы он однозначно радовался такому откровению. Чувство досады и неприятия дополняют картину. Тодороки небрежно хлопает резинкой его трусов, протискивая руку между придавленным телом и полом — по венам расплывается токсичное удовольствие. — Бакугоу, ты пострадаешь от своей гордыни. Всего-то надо подумать ещё раз. И признать. Менторский тон Тодороки идёт куда больше, чем Ииде или Яойорозу. Его строгость делается почти что осязаемой, верность принципам разрешает считать, что для доказательства собственной точки зрения он зайдёт так далеко, как только возможно. Катсуки нравится этот элемент неожиданности и полнейшей уверенности в том, что щадить его не станут. Тодороки похож на человека, которому комфортно держать всё под контролем и в руках. Бакугоу хмыкает на такой неудобный каламбур. Ему не слишком хочется признавать за ублюдком доминирующую силу. И слишком хочется, что тоже по-своему беда. — Объяснения у тебя не очень доходчивые, Двумордый, — ухмылка достаётся полу. Шото вздыхает так расстроенно, будто рассчитывал на другой исход. И Бакугоу даже кажется на мгновение, что вот сейчас он сдастся. Но вместо этого упрямый говнюк двигает руку на чужом члене, без задумчивости или смятения. И без любой осторожности тоже — сильно, напористо, жёстко. Не размашисто, потому что степень соприкосновения Бакугоу с полом не позволяет, но пальцы у Тодороки цепкие. Даром, что совсем сухие. А когда Катсуки в очередной раз дёргается от манипуляций (и, предположительно, попытки выбраться), примороженными к полу оказываются не только ладони — руки замерзают по локоть, и на ступнях Бакугоу ощущает холод. Если бы не охвативший его жар из самого центра, то было бы даже зябко. А так Катсуки подрагивает, но от другого. Бакугоу едва ли может сказать, что Тодороки ему симпатичен, тем более, как объект влечения — эта отмороженная ледышка возбудить может разве что гормонально неуравновешенных младшеклассниц. Тодороки — тормоз. Не говоря о том уже, что парень. Впрочем, последнее не принципиально. Принципиально то, что на Тодороки по определению ни у кого стоять не может; Бакугоу нравится его драконить, смотреть, как у нёго рвёт крышу, и как сложные социальные ситуации ставят Шото в тупик. Но этот ублюдок от него бесконечно далек, как герой, как человек, как потенциальный партнёр, в конце-то концов! И всё же вопреки всему этому у Катсуки бёдра ходят в такт руке Шото, и затормозить этот процесс он не может. И хочет ли — большой вопрос. Однако его незапланированное наслаждение процессом вовсе не значит, что он будет покорен и спокоен: то, чего Бакугоу хочется, и то, что он может себе позволить в присутствии другого человека — разные вещи. — Ты на себе, что ли, так наловчился? — единственное острое и ядовитое, что получается создать вместо взрыва. Тодороки не трогает. — Вероятно. — То есть, сосать не умеешь? — интересуется Бакугоу, примерно предполагая, насколько этот комментарий заденет Шото, который, и ежу ясно, ничего такого не имеет в виду. Урок — не удовольствие. Он, наверняка, даже не понимает, какого чёрта вообще с Бакугоу творится и почему он изначально реагирует именно так. Но адаптируется всё же быстро, надо отдать ублюдку должное. Впрочем, в этом моменте Бакугоу выигрывает и оказывается прав. Тодороки злится. Майка вспыхивает, и спину Катсуки обдаёт жаром. Кожу жжёт. Но трезвости это не прибавляет: боль, смешанная с удовольствие, действует как керосин, подлитый в костёр. Бакугоу кончает без предупреждения, даже не успев толком понять, что случилось — ожог на пояснице ширится, а Катсуки тонет в ощущениях. Тодороки только и успевает, что руку отдёрнуть и отшатнуться — не ожидал. От такого тормоза поди дождись вывода о чужом скрытом мазохизме. Он и про свой садизм, наверное, не знает. Вон, какие глаза делает. Бакугоу видит этот взгляд, когда лёд трескается от жара пламени; он разворачивается рывком, превозмогая эйфоричную усталость, метится кулаком в челюсть, но попадает только в грудину. Шото запоздало уворачивается, делает разворот — его кулак приходится точно в цель. Бакугоу трогает языком разбитую губу и обессилено откидывает голову, пытаясь соорудить хотя бы подобие достойного проигрыша: стирает влагу майкой, подтягивает штаны и смотрит на Тодороки так, будто вот-вот разберётся с ним, буквально через три секунды. — Не дошло, значит? — строго спрашивает Тодороки, избежав удара, и поджимает губы; неграциозно и раздражённо даже обтирает запачканные пальцы о штанину. — Фигово объясняешь. — Некоторые плохо усваивают. Таким только повторять. — Хочешь ещё разок, извращенец конченый? — Сколько понадобится, — хмуро бросает Тодороки и, кажется, кривится. По его роже пойди разбери. Должно быть, при большом желании отвращение Шото сойдёт за эмоциональный садизм. Во всяком случае, его полнейшее отсутствие энтузиазма оставляет Катсуки в диком восторге. Он хохочет, как помешанный. Наверное, он не должен бы так на это реагировать. Но это слишком похоже на обещание, чтобы не реагировать.