За пределами

Чем дольше Шото смотрит на белую больничную стену, тем меньше у него понимания происходящего. К тому моменту, как в палату приходят врачи, стена не дает ему никаких ответов. Снаружи палаты толпятся какие-то люди, их пристальные взгляды сосредоточены на нем, будто Шото представляет для них огромный интерес. Некоторые из них даже не моргают, настолько внимательно разглядывают его. Как и врачи, инспектирующие состояние пациента. — Тодороки Шото, — говорят они, глядя на него, и Шото кивает. Точнее, тело его кивает, на автомате, будто отзывается на привычное обращение. — Тодороки Шото, — медленно повторяет он вслед за ними. И не знает, что знакомого нашло его тел ов этом имени. Но ему кажется, что да, он Тодороки Шото. Впрочем, он не уверен. — Я? — уточняет он на всякий случай. Один из врачей мрачнеет. — Все-таки амнезия. Я говорил, коллеги, что такой удар не может пройти без последствий. Будь он хоть из титана, — доктор оборачивается к нему во всеобщем молчании. — Молодой человек, что вы помните? — Что я Тодороки Шото, — теперь он уверен, пожалуй. Это знание словно всплывает, разблокированное в сознании. Разблокированное, как в игра — о, кажется, он играет в игры. На приставке. Мидория показал ему. Мидория? — Мидория, — говорит Шото вслух. Но замолкает, потому что имя останется лишь словом. — Мидория Изуку? Его помните? — деловито уточняет врач. Шото коротко пожимает плечами. Кто-то из людей у двери что-то выдыхает. — А из последнего? Помните случившееся? Шото честно думает несколько секунд, но результат неутешительный: вокруг него пустое чернел пространство, больничная стена, симпозиум врачей, но никакого понимания, что на самом деле происходит. Он отрицательно мотает головой. — В ходе сражения со злодеями ваша память пострадала. Хотя мы послушаем, что амнезия краткосрочная, необходимы дальнейшие наблюдения. Постарайтесь не напрягаться, — врач говорит это буднично, словно это что-то рядовое. И Шото кивает в ответ, почти не нервничая. Почему-то в теле ничто не реагирует на потерянную память как на угрозу. Ощущение, будто он привык к подобным новостям. И хочется только немного отдохнуть. «Интересно, что такое важное я мог забыть? Может, там ничего особенного и нет?» — думает он расслабленно. И вообще, краткосрочное — это не приговор. К тому же, не похоже, что кто-то обеспокоен его состоянием. Только это люди с пристальными взглядами у входа в палату. Их не мало, и они заглядывают через головы друг друга, кряхтят, пытаясь пропихнуться внутрь, но порога не переступают. У Шото ни малейшего представления, что им от него нужно. Но они выглядят встревоженными и юными, им где-то семнадцать, наверное, все подростки. Особенно нервно выглядит парень с огромными зелеными глазами, он буквально сверлит Шото взглядом; и высокая девушка, тревожно сжимающая левую ладонь правой. Она стоит впереди, и ее высокий хвост загораживает Шото обзор на всех остальных. Но волнения в толпе предостаточно. Чтобы не разбираться с этим сейчас, он отводит от них взгляд. Но надолго не помогает: как толкло врачи уходят, вся эта бурлящая толпа врывается в палату и тормозит у его кровати в замешательстве. «Наверное, они меня знают», — думает Шото прежде, чем ото всюду на него начинают сыпаться голоса и вопросы. — Тодороки, как ты? — Мы так за тебя испугались! — С ума сошел, такое выкидывать? Айзава-сенсей так рассвирепел, что чуть не добил тебя на месте! — Ну ты и отбитый, ледышка. Даже я не такой псих. — Ого, Бакуго, какая высокая оценка! — Завались, Пикачу. Что мне еще сказать, если он псих? — Бакуго-сан, не кричите, пожалуйста. Это больница. К тому же, вы своими криками Тодороки-сана только напугаете. Скорее всего, он нас сейчас не помнит. Раз это амнезия. Они галдят, переговариваются, и за девушку с высоким хвостом Шото на несколько секунду цепляется взглядом — в ней есть что-то знакомое, что-то отзывается в нем, велит присмотреться, вспомнить. Да, они точно знакомы, иначе почему мышцы лица так легко растягиваются в благодарной улыбке в ее адрес. Но имя к нему не приходит, сколько Шото ни пытается вспомнить. Только чувство легкости и принятия. — Да нормально ему, лыбится вон, — отзывается тот, кого девушка с хвостом назвала Бакуго-саном. У него очень злое лицо, недовольная поза и агрессивный голос. Но ему тоже хочется улыбнуться. Ни от кого из них Шото не ощущает угрозы или напряжения. Но суета и внимание отзываются в нем усталостью. Поэтому в общем гомоне он ищет только возможности отдохнуть. Но пока взгляд его отвлеченной скользит по палате в попытке отстраниться, Шото нечаянно цепляется за яркое пятно позади шумной толпы. Золотые глаза смотрят на него пристально, с плохо различимым чувством. Будто боятся его. Девушка потому стоит подальше, видимо. И обида накапливается под ребрами, поднимается к грудине именем. — Аш…, — его голос тонет в общем гомоне, а секунду спустя девушка разворачивается и выходит из палаты. Выбегает, скорее, и Шото остается только озадаченно глядеть ей в след. «Я ее обидел? Нет, я бы никогда не обидел Ашидо. Это же Мина… Точно, Ашидо Мина. Я помню ее имя». Непонятная уверенность в том, что он не сделал ничего плохого, успокаивает. Но и озадачивает одновременно — что заставило ее убежать? — Ашидо в порядке? — подает Шото голос посреди общего гомона, медленно перерастающего в драку между Бакуго-саном и парнем с огромными зелеными глазами. Но его вопрос заставляет всех замолчать — пристальное внимание вновь полностью сосредоточено на Шото. И он даже жалеет, что спросил. — Видишь, помнит он нас! У него башка железная, — хмыкает Бакуго-сан. Хотя внутри себя Шото хочется звать его просто Бакуго. — Тодороки-сан, ты правда в порядке? — девушка с хвостом осторожно касается его плеча. Ладонь у нее теплая даже через больничную робу. Шото нравится это прикосновение. Поэтому он кивает, не уточняя, что не настолько в порядке, чтобы помнить их имена. Но ему не хочется тревожить эту толпу еще больше. Кажется, он много для них значит. Кажется, они для него очень значимы. Шото кладет руку поверх узкой ладони девушки, немного сжимает, и она смущается вдруг его жесту, будто он делает что-то неправильное, ненормальное. Поспешно прочищает горло и говорит: — Мы шумим, а тебе нужно отдохнуть. Мы пойдем, Тодороки-сан, — она выпроваживает всех из палаты, и шум уходит вместе с ними. С Шото остается только стена. И никакого понимания о происходящем. На его вопрос про Ашидо ему так и не отвечают.

***

Он герой. Первое, что ему рассказывают: он спасает в жизни, он пример, он непогрешим. Тодороки долго смотрит на себя в зеркало и единственное, о чем думает — если он так не погрешим, почему у него такие холодные глаза? И за какие грехи ему шрам в половину лица? Нет, все не может быть так просто. Шото чувствует: он человек. А люди все несовершенны. И все же окружающие смотрят на него с теплом и обожанием, и он очень быстро выясняет, что они не симулируют. Эти люди действительно его любят. Шото не помнит имен и дат. У него не хватает информации даже о себе самом, не говоря уже про других. Но вот его тело, рефлексы, мышечная память — эти знания он, видимо, растерять не способен. На первой же тренировке после больницы Шото может без проблем сам сказать, что у него за причуда и как ее лучше использовать. Это все вбито в него, словно в камне выточено. Он ходит заученными маршрутами, без труда отыскивая собственную спальню в первый же вечер вне больницы. Он движется на тренировках с прежней эффективностью. Он тянется к собе в столовой, как только начинает есть привычную еду. Он садится на свои прежние места. Но, кажется, ведет он себя как-то по-другому, потому что постоянно ловит удивленные, шокированные даже взгляды, когда влезает в чужие разговоры, инициативно предлагает идеи, повседневно касается кого-то из одноклассников. — Вообще ничего не помнишь, да? — хмыкает Джиро, когда Шото без спросу касается темных, густых волос Яойорозу, чтобы поправить выбившуюся прядь. Он замирает в замешательстве, и только горящие щеки Яойорозу сообщают ему, что что-то не так. Он уже запомнил имена всех одноклассников, ему уже сообщили всю самую важную информацию — ему кажется, он функционирует совсем по-прежнему, хоть память его все еще белеет пустотами. Никаких свежих воспоминаний в голове нет совсем. Давние скрыты в дымке, но иногда Шото удается выцепить из них что-то полноценное и даже правдивое. Но никто так и не может сказать ему, что случилось в тот день, когда он потерял память. — Нас там не было, — с сожалением вздыхает Мидория. — Прости, Тодороки. Шото смиряется легко. Тем более, что врачи обещают: память вернется. Ему нужно просто жить свою обычную жизнь, войти в рутину. И звучит просто, но Шото не помнит своей рутины. Поэтому решает довериться телу и со временем не замечать удивленные взгляды и пожимающих плечами одноклассников становится проще. Но когда он ловит внимательный взгляд золотых глаз, у него снова прибавляется вопросов. Почему единственная из всех Ашидо избегает его? Почему лицо ее мрачнеет, когда он оказывается рядом? Почему все реагируют спокойно, когда он вдруг начинает звать одноклассников по имени, может, удивляются лишь немного, но даже уже не крутят пальцем у виска, а Ашидо вдруг встает в позу, запрещает. Она отмахивается, говорит, что все зовут ее по фамилии, ей так привычно. Но потом Киришима говорит ей «Мина», и у Тодороки уголок губ ползет вниз. «Почему мне нельзя?» — он так хмурится, что точка между бровями ноет от напряжения. Пока Момо не успокаивает его своим теплым прикосновением к плечу. Она иногда так смотрит на него, будто молчит о чем-то очень важном. Окружающие ухмыляются понимающе почти на любое их пересечение. И на вторую неделю отсутствующих воспоминаний Шото не выдерживает: — Момо, мы ведь не просто друзья? Были, в смысле, — прямолинейно, спокойно и в лоб спрашивает Тодороки. Яойорозу опрокидывает тарелку с лапшой на колени и отчаянно краснеет, тол и от своей неловкости, то ли от его вопроса не ко времени. — О чем ты, Тодороки-сан? — отнекивается она, и прячет глаза. — Почему все ведут себя так, будто мы с тобой очень близки? — Ребята просто придумали себе всякого. — Значит, мы не близки? — Я не знаю, как на этот ответить, Тодороки-сан. Шото интересно, так ли ощущаются близкие отношения с кем-то. И похоже ли это на то, что он себе придумал. Или близкие отношения с кем-то больше похожи на долгие внимательные взгляды через всю комнату, в другой ее конец, чтобы ухватить малейшее движение дернувшихся плеч. Ашидо чувствует его взгляд — напрягается вся. Она и сама иногда смотрит также напряжено, но Шото редко удается поймать ее в моменте. И все же эти взгляды в затылок делают с ним что-то — их хочется искать бесконечно. И хочется, наконец, прервать эту молчаливую игру в гляделки. Но Шото не может: Ашидо с ним не разговаривает, а он даже не помнит причины. Единственное, что Шото знает: раньше она с ним разговаривала. Ее сладкий голос звучит в его голове отзвуком флейты. Или он это себе придумал?

***

— Ашидо, вопрос есть, — он ловит ее за локоть в одном из коридоров школы. И она глядит на него в ужасе от этого прикосновения. — Ээээ, — тянет она напряжено, пытаясь избавиться от его пальцев, — спроси Момо лучше. Или Изуку. Или Иду, они все знают. Ему надоедает, как все отправляют его всегда спросить Момо первым делом. На этот вопрос может ответить только Ашидо. — Я чем-то обидел тебя? — Нет. Пусти руку, Тодороки, — бросает она нервно, даже зло. — Ты меня избегаешь. — Мы не настолько знакомы, чтобы я тебя избегала, — кажется, она врет. — Ты ведешь себя странно. — А ты помнишь мое обычное поведение? — Мина щурится подозрительно, дергает руку. И прежде, чем ей удается вырваться из хватки, Шото припирает ее к стене. Не он даже — мышечная память. Тело просто реагирует на ее попытки побега как на угрозу. Ашидо застывает, парализованная ужасом от того, как ладони его лежат на стене по обе стороны от ее головы. С одной — огонь, с другой — лед. От всего не поздоровится. Она напрягается мгновенное, и взгляд ее становится из пугливого холодным. — Не дергайся, — шепчет Шото, наклоняясь к ней. Их лица слишком близко, ее частое дыхание касается его шеи. И Шото облизывает верхнюю губу в неясном порыве. Ему ужасно хочется пить. И жар расходится по всему телу. Душащий и беспощадный. Какое-то адское пламя. «Почему? Что это? Что со мной происходит? Я палку не перегибаю? Как будто это слишком». Хотя он не знает, что для него типично, это поведение кажется из ряда вон. — Ашидо, почему мне так хочется к тебе прикоснуться? — он думает, что у Мины есть ответы. Но она только таращится на него и открывает и закрывает рот, как рыба на суше. Шото откуда-то знает, что это непохоже на нее, молчать так долго, не уметь найти слов. — Ты память потерял или рехнулся? — наконец, отзывается Мина шепотом. И Шото не знает. Тело говорит ему, что это действие привычное, что он так уже делал, но судя по ее реакции, это что-то новое. У Тодороки ладони свербят от желания до нее дотронуться еще с того первого дня. Он не понимает, почему, но знает, что надо. Ему очень надо. И он верит этому ощущению. Поэтому наклоняется ближе, к ее рту, и Ашидо упирается руками в его грудь, пытается оттолкнуть. Но в нем что-то разгорается, полыхает закатным солнцем, и Шото вместо ответа касается ее губ своими. Делает шаг ближе, не оставляя пространства ни для побега, ни для сопротивления, ни для отказа. Язык его по-хозяйски скользит в ее рту, и даже если в ней нет никакого ответного импульса, Ашидо не сопротивляется очень уж яро, словно задумалась о чем-то в самый неподходящий для этого момент. Поэтому его рука перемещается со стены на ее затылок, вторая обхватывает за талию, ложится на пояснице. Шото отдирает ее от стены, в которую сам же и вжал, вместо этого привлекает ближе к себе. Есть только один объект, в который Ашидо должна врастать — его собственное тело для этого прекрасно подойдет. — Ответь мне, Мина, — требует Тодороки, нехотя прерывая поцелуй. Ему не голос ее нужен, совсем другой ответ. — Ну же! — командует он, наклоняясь к ней снова. Почему он вообще ведет себя подобным образом, Шото не понимает. Ему только кажется, будто у него есть на это право. Тогда она нехотя двигает языком в ответ, и Шото захлебывается этим поцелуем. Он сжимает руку на ее затылке в кулак, цепляет волосы, и звук ее стона тонет в его горле — так жадно и близко он ее держит. Так плотно стоит к ней, что еще немного, и ей придется шире расставить ноги, чтобы он уместился. Тодороки тогда точно поднимет ее в воздух, припрет спиной к стене, заставить обнять свои бедра ногами… «У Ашидо такие красивые ноги и кожа такая мягкая. Если я ее укушу, ссадина останется?» Он допускает только одну ошибку, отвлекается на ее шепот: — Тодороки, отпусти. Пожалуйста, отпусти меня. Мольба в ее голосе приводит его в замешательство, — будто он навредил ей, будто обидел, будто делает что-то ужасное, будто она против, — и Шото ослабляет жадную хватку. Мина меняется неуловимо: из глаз пропадает любая умоляющая искра, и она совершенно не похожа на себя секундной давности. А в следующую секунду Ашидо бьет его в колено ударом таким прицельным и тяжелым, что невозможно не принять его на свой счет. Это личное. Шото валится на пол, пытаясь пережить волну боли. — Еще раз ко мне подойдешь, коленом не закончится. Отвали, Тодороки. Пока не поздно. В ту секунду, когда она уходит, Шото впервые по-настоящему сожалеет о потерянных воспоминаниях. Все его невещественное прошлое становится очень важным, и Шото кажется, он упускает нить. Должна быть причина, почему Ашидо на него так злится. Он точно что-то сделал. Кроме этого поцелуя. «Чего я не помню?»

***

— Не переживай, со мной можешь не бояться своего огня, — Ашидо улыбается ему в их первую совместную миссию. Тонкая кислотная пленка покрывает ее кожу глянцевым блеском, и она страшно похожа на леденец, блестящую карамельку, глазурь на пончике. Все в ней сладкое: интонации, движения, мировоззрение. Ашидо делает пресные геройские будни их класса немного насыщеннее и сильно ярче. Шото все равно аккуратен со своими пламенем, как и всегда. Кто бы ни был его напарником, он не хочет навредить. И сдерживает огонь, не позволяя бушевать. — Нет, правда, мне не страшно пламя, — Мина безмозгло сует руку в один из тех пожаров, что он разжег в ответ на действия бандитов. Он окружил их кольцом горячим и непроходимым, и на секунду, когда его напарница оказывается в самом его сердце, Шото собирается прервать круг, потушить. Но с Ашидо ничего не происходит — ее кислотная пленка отталкивает пламя, как масло воду. Тодороки впервые видит этот ее прием, но все равно на всякий случай вытягивает ее за руку из огненного кольца. — Ты чего? — дуется Ашидо. — Я же для тебя это придумала. На случай, если мы вместе будет работать. — Тебе не обязательно обо мне думать. — Но ты обо всех думаешь! Даже с Бакуго пламя придерживаешь, хотя вот уж чью жопу точно стоить хоть раз подпалить. Она и так у него всегда полыхает, пусть хоть раз реально. Образ очень яркий, а мысль соблазнительна, и Шото улыбается. — Ашидо, я признателен. Но пламени нельзя давать волю. Я должен его контролировать, иначе… Стану как брат. Шото боится этого всю жизнь, но по-разному. Раньше он боялся стать к отец. А оказалось, он просто боялся, что огонь поглотит его, разум и душу. Потому что это желание есть в нем: полыхать так ярко и самозабвенно, чтобы выжечь все дотла. Оно живет глубоко внутри, и Шото просто, наученный примерами, не дает ему воли. Однако стоит лишь отпустить… — Напарники нужны для того, чтобы жизнь друг другу облегчать. И вместо того, чтобы отговаривать, порадовался бы лучше, что хоть кому-то твой огонь не страшен. В следующий раз, когда они работают вместе, Мина уже ни на что его не уговаривает. Просто швыряет какой-то пузырь в разгорающиеся пламя, и мир вспыхивает от реакции огня и кислоты. Злодеев сносит волной сперва жара, затем паров, и они просто валятся в рядок один за другим, Шото даже шага сделать не успевает. Он смотрит на Ашидо ошарашено. Та довольна, улыбается по-сытому. И при виде этой улыбки в животе у Тодороки что-то переворачивается. Сладко — как Ашидо. — Чисто химия, — отзывается она так, будто что-то понимает в химии. Еле-еле контрольную на тройку пишет. И удивительно, что решает приложить столько усилий, чтобы обернуть их причуды химической реакцией, заставить работать друг на друга. Это все потому, что он отказался от ее помощи в прошлый раз? Неужели он тем самым заставил ее только сильнее напрячься? «Если уж Ашидо ради этого уроки сделала, то мне лучше промолчать и оценить». Напрягаться вообще не похоже на Мину. И Тодороки восхищено молчит. У Ашидо самодовольство на лице написано. После взрывной волны — на миссии и химической круговерти внутри его собственного тела — Шото видит Ашидо везде. На передней парте в классе, в общей гостиной после уроков, на тренировках в Академии, на выходных, если проводит их с одноклассниками, во снах. Не видит даже — отыскивает взглядом, где бы ни оказался. А сны, кажется, сам себе наговаривает. Иначе почему они такие живые, почему в них так хорошо и почему там он творит все, что только в голову взбредет? В голове, впрочем, только одно, совершенно конкретное, и оно Шото нравится. Оно тоже сладкое. И горячее, как симбиоз огня и кислоты. Во снах его — все скрытые возможности. — Знаешь, почему ты мне нравишься? — говорит Мина простецки, подсаживаясь к нему во время ланча на заднем дворе школы. Шото булькает собой. — Ты так стараешься для всех. Ты очень добрый, Тодороки. Если бы она только знала, что он иногда с ней делает в своей голове, она бы так не обманывалась на его счет. Но вместо этого Шото цепляется только за фразу «знаешь, почему ты мне нравишься?» — Неправда, — он качает головой. — Это просто видимость. Ты ведь знакома с моей семьей. Я похож на них. — Ну, может, немного. Одной половиной, — Ашидо хихикает, ее собственная шутка кажется ей остроумной. — Но разве это плохо? К тому же, у тебя все под контролем. А это тоже круто. Ты крутой, Тодороки. И, помимо прочего, это мне в тебе тоже нравится. — Ты серьезно? — Да. Только не говори никому. Не хочу, чтобы про меня сплетничали. — Так ты ведь сама… — Вот именно. Она мимолетно касается его щеки губами и прежде, чем Шото может что-то сказать, подпрыгивает на ноги. Шото остается сидеть на месте только из-за того, что пламя шелестит: «Чудесно, не торопись. Ты же знаешь, что твое от тебя не уйдет».

***

— Вы уверены что его память восстанавливается? — Мина мрачна, как тени Ада. — Вы сказали, что это временно. — Ашидо, не переживай так, — Киришима кладет ей руку на плечо. — Отстань! — она скидывает чужую ладонь нервным движением. И все смотрят на нее с недоумением. — Мина, не стоит так беспокоиться, — говорит Момо, но во взгляде ее однозначное «ты перегибаешь». Ашидо обводит ее хмурым взглядом. И фыркает. Удивляется даже Джиро. — Ты б заканчивала по ледышки слюни пускать, он тебя даже не помнит, — гогочет Бакуго издевательски. — Захлопнись, придурок, — рычит Мина. И лицо у нее такое злое, что у Бакуго уходит несколько секунду прежде чем среагировать — каждый в комнате теряется от такой бурной, нетипичной реакции. Перед ними словно оборотень стоит — совсем не их Мина. — Ты че, Черноглазка? Совсем угорела? — Это из-за меня произошло, — перебивает Ашидо возмущенные крики Бакуго. И повисает могильная тишина. — Это я виновата, что у Тодороки память отшибло, — голос у нее срывается, она беспокойно сжимает одну ладонь другой. — Он пытался меня защитить, — в уголках ее глаз скапливаются слезы. — Я ему не помогла. — Че ты несешь, тебя там даже не было, — Катсуки хмурится. — Нет, была, — медленно произносит Тодороки. Он не знает, откуда помнит, но вдруг комнату наполняет отчетливый зпах карамели — жженные кончики ее волос. Все оборачиваются к нему, и воспоминания о том дне обрушиваются разом.

***

Наверное, зря он ее обнял. И зря держит так близко — огонь и без того неплохой защитник, окружает их плотным кольцом, пока они думают план. Со склада надо выбираться. Желательно — целыми. Но Шото не может отпустить, не может разжать руки. Ашидо сражалась без него и без поддержки слишком долго, и просто повезло, что он вовремя ее нашел. Она справилась с тремя, но ей сильно досталось. И она даже не сопротивляется, когда он обвивает ее плечи рукой. На удивление Мине банально не хватает сил, но Тодороки уверен, она удивлена этим несвоевременным проявлением эмоций. Даже если объятия его защитные, а не те, которые нужны самому Тодороки, в них все равно слишком много чувств, и они слишком однозначны. Мина, конечно, понимает все, когда смотрит ему в лицо — у нее уставший взгляд, но она находит энергию на удивление. — Тодороки, ты чего… — блеет Ашидо и, кажется, пугается возросшей волны пламени. Шото так и не сказал ей. Несмотря на все моменты близости, что они разделили за последние полгода, несмотря на то, что целовать ее было приятно и не страшно — сил на правду он так и не нашел. Он ни разу не сказал, как на самом деле Ашидо ему дорога. И что внутри у него не искра, а пламя. Мина касается его щеки молча, словно пытается найти подтверждение своему внезапному откровению, и Шото кажется, что ждать больше ни к чему. Сколько можно? Он же очевиден в своей симпатии, разве нет? Он только сжимает ее пальцы ответным прикосновением, и Ашидо хмыкает что-то невразумительное, больше похожее на случайный набор звуков, чем на осмысленную речь. — Ты будешь в порядке, — обещает ей Шото. «Ты будешь под защитой», — имеет в виду он. Поэтому вместо того, чтобы разжать руки, Шото добавляет к огню лед — отстраняется только тогда, когда ее голени плотно обхватывают прозрачные оковы. Вокруг нее нарастает огромная башня. Шото упирается лбом в льдистое стекло, чтобы хоть на мгновение задержаться в этой близости. Но лед уже холодит чувства. Впрочем, он тает под его ладонями, и Шото отодвигается усилием воли. — Тодороки, что ты творишь? Выпусти меня! Как же доверие напарнику! — в глазах Ашидо уже совсем другое удивление. Она пробует растопить глыбу кислотой, но лед слишком толстый, а она слишком слаба. — Ты так в безопасности, целее будешь, не упрямься, — отзывается Шото, и дыхание его оседает на льду конденсатом. Тело его уже разгорелось для использования причуды. Он больше не боится своего огня, Мине он не навредит. — Ты не можешь сражаться один! — Могу, — он оборачивается через плечо. — Любой, кто тронет мое — труп. И на это у меня сил точно хватит. — Что значит «твое»? — переспрашивает Мина оторопело. — Не дури, противников слишком много. Тодороки, это я могу дурить, тебе нельзя, слышишь? Хватит! Выпусти меня, — шепчет Ашидо. А через пару минут, когда его вдавливают в его собственный лед, она уже верещит проклятья. Кидается в него страшными словами, не девчачьими, не человеческими даже. Сладкими. Тодороки радуется, что его лед, в отличие от его пламени, не растает, если он отрубится. Ашидо будет в безопасности еще несколько минут и что-нибудь придумает. Впрочем, ей будет сложно сражаться с таким количеством противников. Поэтому если он не защитит ее сейчас, другие битвы важны не будут. Огонь хорош тем, что всеяден. Слизывает всех и все. Даже воспоминания у того, кто вложил в него слишком многое.

***

Шото помнит. Герой. Он сжег их всех. Каждого, кто хотел дотянуться до нее. Герой. Он помнит ее крики и огромные распахнутые в ужасе глаза. А дальше он помнит тьму. И больничную палату. И чувство спокойствие, словно он сделал что-то значимое, что-то правдивое. То, что действительно имеет значение. Убийца. — Как лед растаял, я сбежала. Испугалась огня, испугалась… — Мина не договаривает. Стоит по центру комнаты с опущенной головой и сжатыми кулаками. Договорив, она прикусывает губу, чтобы не допустить злых слез. Взгляды одноклассников мечутся от ней к нему. Вопрошающие, неверящие. — Тодороки-сан… — Яойорозу испуганно пятится от него. — Они бы нас убили, — отзывается Шото твердо. Он больше не безгрешен в их глазах, но он уверен, что все сделал правильно. — Тебе необязательно было заходить так далеко, — тихо отчитывает Мина. И в голосе ее не только неодобрение, еще что-то. Кажется, стыд, но Шото упускает эту мысль. — На кой черт ты вообще геройствовать взялся, Ашидо сама о себе позаботиться способна, — вмешивается Бакуго. Теперь, когда Тодороки помнит все одинаково недовольные выражения его одинаково злой рожи, это звучит как забота. — Ты просто никогда никого не любил, Бакуго. Если возможно озадачить людей еще больше, то Тодороки удается. Мина не говорит им про объятия, про причины Шото ее защищать, про его самоотверженное заявление. Иметь свое — это привилегия, и речь здесь не о том, что у него есть на это право. Спасти ей жизнь было его обязанностью. Даже если Ашидо не нужна была его помощь, он не мог поступить по-другому. Он не был готов ею рисковать. — Прости, что не смогла помочь, Тодороки. Ты так старался. Ты всегда стараешься ради других. Я тебя чуть не убила, — она могла бы сказать это со слезами на глазах или просительно, но Ашидо говорит это яростно, прикусывая губы и так сильно сжимая кулаки, что ногти входят в кожу. Будто возможность попросить прощения ее не оправдывает. Будто то, что он сам не оставил ей возможности действовать, ее не оправдывает. — Это была бы чудесная смерть, — хмыкает Шото примирительно. Ему просто радостно: Ашидо говорит с ним. И даже не пытается ударить в колено. А это явный прогресс. — Не была бы! Знаешь что, держись от меня подальше. Ты псих, не хочу с тобой связываться. — Ты переживаешь, да? — Тодороки делает к ней шаг, берет за плечи. — Ашидо, ты тоже всегда переживаешь о других. Поэтому нравишься мне. — Ебануться теперь, — изрекает Бакуго. — Схожу за попкорном. И то, как он разворачивается под гогот Сэро и Каминари, вдруг пробуждает в Шото еще одно воспоминание о том дне. Воспоминание, которое он предпочел бы стереть. То, чего на самом деле испугалась Мина, оставив его там в беспамятстве, было правдой.

***

Мина больше не злится. По крайней мере в том, как руки ее обхватывают его за шею, нет ничего враждебного. Шото забирается пальцами в ее волосы, чувствует на языке насыщенный вишневый вкус ее блеска. Он знает: он так уже делал, когда она принадлежала ему. — Шото, что именно ты помнишь? — выдыхает Ашидо, предугадывая следующий поцелуй. Ловит на вдохе. И Шото хмурится: ему так не хочется это обсуждать. Но лгать, чтобы сохранить момент, плохая стратегия — потом аукнется. В тот день, когда он потерял память, сражение Мины со злодеями было не случайным — она была там, как одна из них. Спиннер хохотал над ним и его наивностью, когда пробился через пламя. «Знаешь, ради кого жизнью рискуешь?» — эти слова теперь звенят у Тодороки в голове. Тогда он не знал: он пришел спасать Ашидо, а помог члену Лиги Злодеев. Но он не готов за это извиняться. По многим причинам. прежде всего потому, что сам не совершенен. Потому что сжег нескольких человек без всяких угрызений совести и рассчитывает, что Мина, как и прежде, не станет бояться его огня, примет его. И потому еще, что все принадлежащее ему Тодороки будет защищать до последнего. — Боишься, что я расскажу им? — тихо спрашивает он. — А ты расскажешь? — Ашидо задерживает дыхание, и она очаровательна в своей растерянности. — Надо бы. Ты ведь угроза. — Я больше не работаю на Лигу. — Давно ли? — Тодороки не знает, врет ли она. С Ашидо сложно угадать. Она идеально играет любую роль. Он даже не знает, какую именно ее часть полюбил. Знает только, что восхищение Мины его заботой о других было искренним. И что она о нем заботится, тоже знает. Даже несмотря на то, что был риск: он вспомнит все о том дне и расскажет одноклассникам и руководству, она все равно покорно ждала своей судьбы. — С того дня. Я не хотела никого обманывать. Больше всего — тебя. Ты заслуживаешь ответной доброты, Тодороки. А не девчонки-предательницы. Странно, но он совсем не злится на нее. Как будто это предательство не имеет никакого значения. Как будто при других обстоятельствах он тоже мог быть тем, кто послушается жадности своего огня. — Ты влезла с ними в драку, чтобы уйти? — Они не отличаются щедростью. Хорошо, что босса не было. И что я назначила встречу в городе. — Зря ты меня избегала, я бы понял. — Я не хотела, чтобы ты вспоминал… это… обо мне. Мне стыдно. И за то, что удрала, тоже стыдно. Ты не представляешь, какое облегчение я испытала от твоего диагноза. Так вот, что это было, в ее жестах, в ее движениях, в ее мимике — стыд. — Передо мной? — Шото хмыкает. — Спроси меня, чувствую ли я себя виноватым за то, что сжег злодеев? — Чувствуешь? — переспрашивает Мина как зачарованная. — Я бы повторил при необходимости, — Шото прижимается к ней лбом. — Ты псих, — лепечет Мина растерянно. — Но тебе наплевать, — констатирует Шото проницательно. — Именно потому, что ты не такая, как остальные. Ты вернулась. И все равно меня любишь. Этого достаточно. — Тодороки, ты маньяк, — кажется, даже такую неоднозначную персону как агент зла под прикрытие удивляет его темная сторона. — Семейная болезнь. Ты мне нужна, Ашидо. Что мне сделать, чтобы ты мне поверила? — Не сжигай больше никого, и мы поладим. Я буду считать это своей заслугой. Хоть что-то хорошее сделаю. — Договорились, — Шото улыбается уголками губ и прижимается к ее рту. Ашидо не боится его огня, Ашидо знает тьму, свою и чужую, и ее ни одна не пугает. Но что прекраснее, Ашидо умеет ценить доброту, и с ней Тодороки не забудет, как много она стоит. С ней Тодороки будет помнить.