За пределами

Предупреждения: а вот нет в этот раз, даже underage нет. Всё в рамках УК. Разве что кого-то триггерит разница в возрасте. — Да в смысле F? Ну как так-то? Бакугоу, у меня опять F. Теперь официально — я безнадёжна. Листком с неутешающей оценкой Ашидо перед лицом одноклассника размахивает слишком уж резво и хохочет вовсе не сардонически, но как-то понимающе, что ли. Будто собственная непроходимость её даже радует, будто она какой-то мифический рекорд побила: три недели ускоренных курсов по естественным наукам от Бакугоу Катсуки (и по выживанию в недружелюбной среде заодно), а толку всё равно ноль. Учитывая, что даже у Киришимы на восемнадцать баллов больше, чем в прошлую пересдачу, провал Мины и правда можно считать достижением. Айзава хмурится, буравя взглядом спину своей самой беспечной студентки, и всё пытается понять, что с ней не так. Только не в том контексте, в котором озвучивает на весь класс Катсуки, поймав Ашидо за ухо и громогласно покрывая её ругательствами и нелестными характеристиками. Нет, Айзава думает, почему ещё не отчислил её за неуспеваемость и упрямое нежелание стараться. Видно ведь, невооружённым взглядом видно, что девчонка просто класть хотела на все эти их школьные условности вроде контрольных — она их даже всерьёз не воспринимает. Для неё что есть угроза отчисления, что нет. Заработала себе F и хохочет как дурная. Одного этого достаточно, чтобы вывести педсостав из себя. Но выходки Ашидо Айзаву, скорее, настораживают. Потому в основном, что сколько бы их ни было, он вряд ли лично будет настаивать на отчислении. Хотя он как раз должен бы. Объективно: Ашидо туповата для будущего героя. Это было ясно и раньше, раньше и сейчас, в ходе первого года обучения. И дальше это вряд ли изменится. Но будь воля Сотриголовы, он бы никогда не поставил Мину в конец рейтинга успеваемости. То есть, успеваемости, может, и поставил бы, но не в конец рейтинга геройского потенциала, который они тихонечко ведут всем педсоставом академии и в котором она регулярно оказывается из-за неутешительных оценок. В студентке есть что-то, что сложно определить даже опытному педагогу и герою Айзаве — это просто какое-то ощущение, что девчонка справится и без табеля успеваемости. С Ашидо дело не во внешних проявлениях ума и доблести. Она просто заточена на блестящую геройскую карьеру. Чем больше Сотриголова за ней наблюдает, тем отчётливее ему это кажется. Потому он просто систематически назначает ей отработки и старается сообразить, как подтянуть её оценки так, чтобы его не уволили за фаворитизм.

***

Его восторги врождёнными талантами Ашидо явно не к месту. Как педагог, Айзава не может позволить себе подобного снисхождения. Отягчающее ещё в том, что иногда ему кажется, что профессиональное тут слишком мешается с личным. У Мины талант доставать из людей личное. Но в случае с Сотриголовой — это провал. Потому что чем больше он думает о своей внутренней симпатии в адрес студентки, тем безнадёжнее убеждается, что как учитель он не сдал, а моральный и этический кодексы у него так себе: симпатичность Ашидо не ограничивается для Шоты набором лестных характеристик в адрес просто студентки. И когда он думает о ней, даже в самых безобидных размышлений не выходит избежать категории пола. Из всех студентов, к которым он уже успел проникнуться, Мина единственная, кто фигурирует в его голове под кодовым именем «эта сумасшедшая девица». Позывной, может, и справедливый, но слишком говорящий. В более нейтральных оттенках мужчина думать о ней не способен. К тому же, он постоянно вынужден сталкиваться с её именно что девчачьими дуростями. На отработках Ашидо так часто, что он может разобрать её настроение по тону голоса и учуять свежую сплетню по прищуру глаз, а в учительском кабинете столько времени проводит, выслушивая очередную отповедь, что сложно не заметить, как школьные юбки её становятся короче. Каждый раз на пару миллиметров — наверное, Мина думает, что если будет подрезать постепенно, никто не заметит. Айзава замечает. Но если бы он ещё и за это взялся её отчитывать, они бы и за неделю не закончили. Как и остальных своих студентов, он всегда защищает её перед руководством, когда у Мины серьёзные проблемы. В конце концов, не найдя подходящего репетитора среди её одноклассников, Шота сам обращается к Шинсо и просит его позаниматься со студенткой. Чуть было не шутит, что в крайнем случае Хитоши может использовать причуду, чтобы заставить её учиться. — Спасибо, сенсей. Я вас не подведу, — благодарит Ашидо, согнувшись в небрежном поклоне (в вырезе незастёгнутой верхней пуговицы почти-почти виден край высокого бюстгальтера). Айзава только молчаливо кивает. Он уверен, что даже Шинсо Мине особо не поможет, но попытаться — его священный педагогический долг. Когда Ашидо разгибается, на лице её впервые за долгое знакомство он видит недовольство и даже призрак тревожного стыда. Она смотрит на него неуверенно и вдруг чуть виновато опускает голову. — Извините, сенсей, что я такая глупая, — говорит Мина с обычной своей детской непосредственностью. Айзаве всегда казалось, что это качество причудливо сочетается в ней с кокетливой хитростью. Ашидо умеет быть подкупающе прямой, но иногда в уголках её рта прячется коварная усмешка опытной женщины, и поэтому в ней никогда нельзя быть до конца уверенным. Насколько она искренняя и что в данный момент говорит: правду или то, в чем хочет убедить остальных и что пытается выдать за правду. Впрочем, Айзаве кажется, что даже расчётливая, Ашидо не имеет в виду никакого вреда. Он не уверен. Зато уверен в том, что это её извинение от чистого сердца. По правде, такой искренней он Мину никогда не видел даже. И это очень некстати — заставляет его снизить оборону и позволить себе лишнего. Её яркие и болезненные переживания откликаются в суховатом сердце Сотриголовы так, будто ему тоже шестнадцать. — Не глупая. Учитель не имеет право такое говорить, но не под запись: оценки мало что значат в жизни, Ашидо. И в твоей будущей профессии тем более. У тебя есть более важные качества для героя. Смекалка, интуиция, инстинкты. И умение привлекать к себе людей. Работай над своими сильными сторонами, не гонись за теми, кто в чём-то лучше — просто учись у них не сдаваться. Поняла? Ашидо чуть растерянно шмыгает носом — Айзава даже не уверен, что она поняла всё, что он ей сказал. Но в итоге девушка кивает, отзываясь на приободрение благодарной улыбкой. На светящуюся надеждой Мину Шоте смотреть ещё сложнее, чем на расстроенную. — А английский подтянешь, может, мне руководство жалование прибавит, — без любых интонаций шутки выдаёт он и торопится вытолкать её из кабинета. Ну нет же сил никаких!

***

Под высоким сводом католического костёла застывает даже само время. Айзава упускает движение секунд: в один момент он моргает, а служба уже закончилась. Людей вокруг толком нет — все уже вышли. Только три фигуры на ступеньках у гроба застывают каменными изваяниями и по очереди сжимают кулаки в молчаливой панихиде. Ашидо, Киришима и Яойорозу молча стоят над телом Каямы, как стояли там, на остывающем поле боя. И Айзава, который близко к гробу ещё не подходил и не знает, сможет ли вообще, просто молчаливо составляет им компанию. Только прикрывает глаза, потому что сил смотреть нет: ни на их выжженные трауром души, ни на пустую оболочку героини, которую считал близким другом. Здесь, в мраморной, почти что загробной тишине он впервые с того сражения проваливается в спокойную дрёму. Не то зыбкое подобие болота, на которое похожи его сны последние четыре дня, а в нечто даже умиротворённое. Айзава не знает, сколько отсутствует, — тут всё равно нет тикающих стрелок, чтобы измерить, — но открывает глаза он от того, что кто-то легонько касается плеча, пытаясь разбудить его осторожным, ласковым, виноватым прикосновением. Ашидо смотрит на него сострадательно, словно сожалеет, что лишила его коротких мгновений покоя. — Идёмте, сенсей, — аккуратная розовая ладонь сжимает его плечо, тормошит бережно, пытаясь вернуть из коматозной дрёмы, виной которой не только скорбь и бессилие, но и отменная доза влитых в него медикаментов. Шота задерживает взгляд на её лице, юном, живом, и на мгновение его охватывает совершенно несвойственный ему гнев на мироздание. Взгляд его мечется между ласковым выражением лица Мины и блестящей, лакированной крышкой чужого гроба — Айзава сжимает зубы под напором очнувшихся от спячки чувств. Ему нельзя плакать перед учениками, он должен быть для них опорой и примером. Но разве не должен он учить их тому, что горе — это нормально? Что самая адекватная реакция на чью-то смерть — позволить себе слабость, дать себе возможность пережить, не запирать всё в себе? Не должен он научить их этому? Наверное, должен. Вместо этого он не может даже подняться со своей скамьи, и Мине приходится тянуть. — Надо ещё Эри из кабинета директора забрать, идёмте, — говорит девушка, словно напоминание о количестве дел и ответственности перед миром обязательно должно отвлечь его. Впрочем, Ашидо, пожалуй, одна из немногих, кто может отодрать его от скамейки, заставить двигаться. Она всё делает правильно. И тащит его из церкви упрямо, не оборачиваясь на гроб. Киришима и Яойорозу ждут их внизу, на аккуратном газоне — Шота может видеть их силуэты. — Сколько ни стой, всё равно не попрощаешься, сколько ни смотри, всё равно будет мало, надо идти, — к этому моменту Мина уже, кажется, говорит больше для себя, и Айзава смотрит ей в макушку сочувственно. В дверях её хлюпанье становится из еле различимого довольно очевидным, и мужчина, не способный побороть порыв, обнимает её за плечо — просто кладёт руку на лопатку. Ашидо ничего сильнее не надо, она разворачивается, утыкается ему в грудь и голосит как маленькая. Всхлипывает напополам с извинениями: она, как и все, кто видел смерть Немури, кто нашёл её там, считает, что это её вина. Это глупость полнейшая, это бред. Ему хочется отчитать её за такое нерезультативное поведение, но ещё ему хочется, чтобы она перестала плакать так горько. Он не умеет утешать так же эффективно, как какой-нибудь Всемогущий, и кто-нибудь из её одноклассников справился бы лучше. Но он вроде как взрослый: он осознаёт горе, а ей нужно учиться с ним справляться. Но не сейчас, не сейчас — Шота только кладёт вторую руку на другое её плечо и стоит с ней в дверях церкви, несмотря на то, что ещё не привык к протезу. Тупая боль в ноге отдаётся такой же в сердце. Всё это очень гармонирует со всхлипами Мины.

***

Каким-то образом единственное в жизни этого курса, что не идёт наперекосяк — их выпускной из ЮуЭй. Айзава мысленно готовится в этот день к нападению Новой Лиги, явлению Высшего Зла или Апокалипсису, на худой конец. Но от начала и до конца всё проходит так тихо, радостно и гармонично, словно Бакугоу не запихивают силой в костюм-тройку, Старатель не орёт с первого ряда на вручения дипломов «это мой сын!», а Мидория не опаздывает со своей американской стажировки к началу церемонии. Всё идёт настолько мирно, что никто лишний раз не решается сделать вдох и заметить вслух очевидное: курс, чуть не ставший концом для всей академии, наконец-то выпускается. Сам Сотриголова выдыхает, только когда заканчивается официальная часть, и «дети» оказываются предоставлены сами себе и тем развлечениям, что организовали себе на вечер. Пока они танцуют, соревнуются в конкурсах, выбирают королей и королев и просто весело проводят время, как самые обычные выпускники самых обычных школ, Айзава улучает минутку на перекур. Если человек может гарантировать, что что-то в своей жизни не забудет никогда, то для Шоты это явно прошедшие три года. — Сенсей, не хотите потанцевать? — голос Ашидо раздаётся за спиной, и Айзава, к стыду своему, чуть не проглатывает сигарету. Мина теперь ходит так тихо, еле касаясь земли, что ей ничего не стоит подкрасться даже к Джиро. Это часть её профессиональной подготовки, и Айзава ей даже гордится. Если бы ещё она это против него не использовала. Он кидает на неё взгляд через плечо. Вызывающе-красное платье в крупных пайетках и вырезом на бедре не выглядит на Мине ни чересчур кричащим, ни слишком вульгарным. Его яркости всё равно не хватает, чтобы перекрыть её собственную. Айзава почти с отеческой гордостью думает, что этот талантливый герой ещё и очень красивая молодая женщина. И совсем не отеческой эмоцией завидует Шинсо, которого Ашидо явно потеряла где-то по пути. На обе эмоции у Айзавы мало моральных прав: учитель из него, как показывает практика, так себе, а думать о своей студентке такие мысли и вовсе за граню. По правде, его всегда мало удивляли новости о каких-то студенческих романах. Ребята были именно в том возрасте, когда хочется жить на полную. Даже у него по юности была своя пора влюблённости, что уж говорить о менее апатичных экземплярах. Может, поэтому отношения его некогда подопечного и его студентки Айзаву совсем не удивили — не было никаких причин, чтобы эти двое друг другу не понравились. В конце концов, если Хитоши и мог кто расшевелить, то однозначно темпераментная Ашидо, и, учитывая, что с репетиторством у них всё задалось с самого начала, можно было сделать вывод, что вместе им по крайней мере комфортно. Айзава считал их неплохим вариантом друг для друга, но ничего лишнего не позволял. По крайней мере, на территории академии. Никому не позволял, и эта парочка не стала исключением. — Ничего неуместнее не нашла? — хмыкает он на неожиданное приглашение студентки. Представляет себя с протезом на паркете, среди вчерашних школьников, в обнимку с Миной, и чуть не хохочет. — Ну, я вылила в пунш немного рома… Отчислите? — Непременно. Но завтра. — Завтра я и сама выпущусь, — Ашидо встает сбоку от него, он старается убрать сигарету подальше от её вечернего платья, чтобы не пропахло табаком. — Айзава-сан, — неожиданно говорит она без привычного «сенсей» в конце, — спасибо вам… за поддержку. Вы всегда меня вдохновляете. Это приятно — Айзаве стоит трудов не улыбнуться чересчур ласково. — Не благодари меня. Я твой учитель, это моя работа. Однажды ты тоже кого-нибудь вдохновишь, и мы будем квиты, — он молчит, что квиты они уже давно. Её жизнелюбие всегда вытаскивало его из тех ям, для которых обычного вдохновения было бы недостаточно.

***

— Буду рада с вами поработать! — улыбается про-герой Пинки всем коллегам на этой миссии. И особенно, кажется, ему. Шота сдержанно кивает на её жизнерадостное приветствие. И ругает судьбу: угораздило же его оказаться на миссии со своим недавним выпуском! То есть, с самой невменяемой его частью: Каминари стоит у двери и обменивается беспечными репликами с Владом, Киришима уже привычно трется около Фэтгама. А Ашидо прибивается к нему, видимо, довольная распределением. Айзава меньше всего хочет её в напарники, но сохраняет невозмутимое выражение на лице. — Как там первогодки? — с любопытством спрашивает Мина, когда они отправляются выполнять свою часть задания. Им вступать нескоро — они просто эффект неожиданности. Сотриголова не до конца понимает, почему руководство запросило именно его, ведь с миссией могут справиться и другие прогерои. Но он не привык отказываться от геройской работы, даже если работа учителем для него важнее. Попросили помочь, значит, он поможет. Наверное, болтать с Миной не лучшая идея даже сейчас, пока нет нужды быть скрытными или начеку. Они передвигаются из точки А в точку Б, и от присутствия выпускницы у Шоты не получится отделаться, даже если он постарается. Для него странно быть с ней в команде, быть на равных, — он и за равную-то её не считает, она всё ещё непоседливая девчонка для него, — но он ведь профи. — Тихий ужас, — отзывается Айзава, следя за розовыми кудрями краем глаза. Ашидо внушает ему смутное опасение, потому он привык не сводить с нее взгляда. Дело даже не в том, что она, безусловно, привлекает внимание. Хотя, пожалуй, в этом тоже. Но гораздо больше мужчина переживает, что если не будет внимателен, она найдет способ разговорить даже его. У Ашидо есть этот талант, и ей совершенно невозможно противостоять, если она берется за дело всерьёз. — Вы уж позаботьтесь о них, сенсей, — улыбается она. И разочарованно вздыхает следом. — Хотя, я ревную. Надеюсь, они вам не милее нас. Забудете ведь! — Вас забудешь. Вы мой самый ужасный выпуск, — вот, что он говорил? Только чуть-чуть отвлечёшься на этот обманчиво-невинный розовый блеск на губах, и всё — уже не заткнуться вовремя. — Сенсей, вы злюка. Он знает. И всё-таки позволяет себе сконцентрировать внимание на чем-то кроме Ашидо, когда запланированная миссия идёт совсем другим маршрутом. Их внезапная атака оборачивается такой же внезапной контратакой, и вместо того, чтобы ловить злодеев, они пытаются не попасться сами. Когда Айзава окончательно берёт себя в руки, чтобы соорудить новый план, они с напарницей уже прячутся в узкой нише и пытаются не угробить заключительный этап миссии. Попахивает фиаско и позором — Сотриголова вертит в пальцах сгоревший передатчик, думает, как эффективно узнать общее положение дел и согласовать дальнейшие действия. Что он делает что-то помимо этого, Айзава замечает только в тот момент, когда ощущает сбивчивое дыхание на своём лице. Он моргает, выныривая из мыслей, и обнаруживает, что его подсознание завело его куда-то не туда. Вместо передатчика между пальцами его скользит гладкая прядь карамельно-розовых волос, вторая его ладонь упирается в стену над головой оторопевшей и очень удивлённой Ашидо, которая пялится на него снизу вверх с выражением полнейшей растерянности в раскосых глазах и недоумевающей улыбкой. Наверное, Мина просто не знает, как на подобное реагировать, вот и улыбается за неимением любой адекватной реакции. Она хочет что-то сказать и приоткрывает рот — Айзава чувствует, как расширяются его зрачки при движении её губ. Потому что сознание расширяется точно. И вместо того, чтобы осознать ситуацию и нащупать рамки, он невольно оказывается в самом настоящем плену. Защитные механизмы у него такие умелые, что мозг не позволяет ему толком анализировать происходящее: он просто мечется взглядом от загадочных глаз Мины к ее пленящему рту и уже даже не пытается думать как герой. По сравнению с происходящем в узкой нише миссия заметно блекнет, моральные ориентиры Айзавы-учителя — тоже. Запах химозной вишни, которой пахнут любимые леденцы Ашидо, бьёт в нос, потому что Шота приближается к ее лицу ещё на несколько миллиметров за последние пару секунд, а ладонь скользит по стене все ближе к плечу и открытой коже. Звуков тут нет, и ярче всего ощущается чужое дыхание. Айзаве щекотно от него, очень тревожно и очень тесно в форменных брюках. Его мозг работает в режиме замедленной съёмки, и он даже не пробует посчитать, сколько секунд-минут-часов они с Ашидо просто стоят лицом к лицу, глядя друг на друга так пристально и глубоко, словно желают добраться до души за взглядом. Он только тяжело сглатывает, когда ладонь Мины ложится ему на грудь, уверенно и грубовато, но не отталкивая. Еще мгновение он существует с сердцем, трепыхающимся под её пальцами, а затем слышит её собранный, деловой шёпот в ухе: — Сенсей, — шелестит Мина, разворачивая голову, и Шота мгновенно убирает ладони от её головы. Потому что он тоже это слышит — то, что она расслышала первая. Эхо чужих шагов вдалеке. Он тоже чувствует опасность и мгновенно вспоминает, в какой они ситуации: кто они и где они. Но вместе с вернувшимся профессионализмом он чувствует ошибку. Не время анализировать собственные глупость и слабоволие, но щёки жжёт краснотой стыда за себя самого. Ну и немного, может, смущения от нехарактерной ситуации. Шота старается не обращать внимания на то, что Мина-чан по цвету тоже такая розовая, что даже пурпурная немного. — Проверь коридор, я прикрою, — взяв под контроль голос, командует Сотриголова. «Только разберусь, что с эрекцией делать и как теперь с этой мыслью жить».

***

Поговорить с Ашидо после той миссии ему так и не удаётся. И, наверное, это к лучшему. Они так вымотаны долгим сражением и почти что сорванным заданием, что для рефлексии явно не время. Да и как объяснить девочке произошедшее, он не знает. Айзава и себе-то это никак объяснить не может. Точнее, может, но не станет. Раньше ведь не объяснял, и сейчас тоже сможет проигнорировать. А все мысли заталкивает куда поглубже, надеясь, что ему больше никогда не придётся их думать — разве что в безопасности собственной спальни. Впрочем, ему легко удаётся себя убедить, что кто-кто, а Ашидо, расскажи он ей, его точно не осудит — с её-то нечеловеческой эмпатией. Она ведь всё знает про людей, про их чувства, ощущения, надежды и ошибки. Так что перед ней любому человеческому существу признаться не страшно, что в чём-то не так хорошо, не так идеален, не так опытен. В чувствах ли, в эмоциях, в обыденной романтике отношений. Да бога ради, как будто Ашидо могла не понять, что у него опыта в делах сердечных, как у неё баллов за тест по физике. А сексуального — и того меньше. Это та сторона геройской жизни, про которую мало кто говорит в речёвках. Есть, конечно, везучие герои с семьями, но обычно это счастливчики, познакомившиеся на работе или встречающиеся ещё со времён учёбы. Поэтому среди героев так мало пар с гражданскими: не из-за барьера и непонимания, а потому, что им банально негде знакомиться с людьми не своего круга, некогда искать пару в большом мире. Кого успели, тех схватили. Из всех обширных знакомств Айзавы только тридцать процентов коллег с семьями, и только четыре человека из них в паре не с героем. Шота от большинства ничем не отличается: его первый роман на последнем курсе академии смело можно считать единственными полноценными отношениями. Кратковременную связь с Шуткой четыре года назад он во внимание не берёт — ему до сих пор достаётся от неё юмором ниже пояса. Айзава не обманывается, впрочем — дело не в этом. Не только в том, что для отношений с кем угодно ему навыков не хватает, не в том совсем, что проницательная Мина его на раз-два раскусит. Было бы в этом, он бы даже и не думал особо: Айзава учитель, и ему позорно бояться пробовать. Он всю жизнь учит других, что ошибаться не страшно. Просто он не знает, зачем всё это ему на закате карьеры и, может, жизни. И тем более, зачем о чём-то таком думать Ашидо, юной и на пике славы. Это просто глупо. Вот он и решает, что никаких разговор. Только подскакивает, когда однажды снова слышит знакомое обращение «Айзава-сесней» с теми же невозможными интонациями. Проходит почти что год, но для Шоты всё равно недостаточно долго, чтобы он мог спокойно заглянуть Мине-чан в глаза. Он и не заглядывает. И вообще старается не смотреть на неё весь вечер, за что вскоре приходится расплачиваться. Потому что не смотреть на напарницу во время совместного задания чревато. Сотриголова за глупость расплачивается вспоротым брюхом и диким чувством вины, когда Мине не только приходится самой справляться со злодеями, но и тащить его на себе до ближайшего пункта помощи. Он довольно глупо подставляется и её подставляет тоже. Хотя, как хороший учитель, всего лишь собирался убрать бывшую ученицу с линии огня, не подвергать опасности — прежде, чем вспомнил, что она давно уже профессиональный герой и в его помощи нуждается меньше всего. Каким-то чудом, валяясь на больничной кровати, Айзава находит в себе смирение признать ошибку заносчивого сенсея и силы извиниться за промах. — Извини, Ашидо, что взвалил это на тебя, — он имеет в виду миссию целиком и свое бренное тело в частности. — За это я не переживаю. Те ребята были не так уж и опасны. Но я видела, что вы сделали. Напарники так не поступают. Они доверяют друг другу. Айзава хмыкает. Напарники — ишь. Но девочка-то права в целом, тут не поспоришь. — Не знаю, чего это я в джентльмены полез. Наверное, по старой учительской памяти. — Наверное. Но я больше не ребёнок, а вы больше не мой учитель, поэтому не надо за меня отвечать. Он заслуживает этой отповеди. Действительно, нечего было. Он сам учил всех этих отчаянных смельчаков рациональности. Но его новая напарница не злится особо. Легонько улыбается чему-то своему, пытаясь спрятать улыбку за наклоном головы. Но Айзава всё равно видит. Мина двигает стул ближе к его койке так шумно, что людей в палате снизу, наверняка, будит. — Я рада, что вы целы, — она сжимает его пальцы. Он не спец, но есть в этом жесте что-то не дежурное. — В мои планы не входило плакать в церкви ещё и по вам. — Это было давно, но Шота до сих пор помнит тот день. — Ты сегодня нам обоим жизнь спасла, Ашидо. Не думаю, что ты до сих пор нуждаешься в моих поддержке или утешенье, — быть может, он напрашивается. Но это жест скорее отчаянный, чем осознанный. — Сенсей… Айзава-сан… — Ашидо не договаривает, только на ноги поднимается, не отпуская его руки, и становится ощутимо ближе. «Пожалей старика», — проносится ракетой мысль в его голове. И тут же взрывается, оставляя после себя фейерверки, падающие в пустоту сознания. Потому что перед собой Айзава видит только два огромных глаза, как чёрные дыры высасывающих из него всю душу, и на любые другие мысли не остаётся сил. Шота не отбивается, когда Мина осторожно берет его лицо в ладони, гладит пальцем по щеке. Только осознаёт вдруг, как сильно он устал от всего: прошедших лет, многочисленных смертей, нескончаемых миссий, бесконечных переживаний и своих неуместных чувств к бывшей студентке. Так от всего устал, что держать в себе больше нет сил. Но Айзава только неуклюжее движение шеей делает, пытаясь выпутаться из нежных пальцев, которые оборачиваются дьявольскими силками, стоит только начать нехитрый манёвр. В следующее мгновение Мина держит его уже за воротник, а дыхание её так близко, что это точка невозврата. Айзава пытается не смотреть в её магнетические глаза, которые тем неотвратимее сливаются в одно пятно, чем ближе становится её лицо. Будто может не отдавать себе отчёт таким образом в том, что именно происходит. От вкуса вишни на собственных губах хочется паниковать, хочется позорно вскрыться, хочется хоть раз ничего не делать со своим гиперболезированным чувством ответственности. Да, может, в это мгновение, Сотриголова чувствует себя совершенно бесполезным, но впервые за много-много лет и совершенно счастливым тоже. За этот короткий, горячий, не слишком внятный поцелуй ему становится совершенно ясно, что вся его симпатия к Мине, непременно, обещание чего-то большего. Не симпатия вовсе — предчувствие. Как и тогда в церкви, всё внутри вдруг успокаивается, замирает, и Айзава ощущает спокойствие, простоту и чью-то тёплую близость. Ему не хочется думать ни о чём кроме этого, даже когда Ашидо отпускает его воротник и он плюхается обратно на подушку. Он ещё помнит, когда смотрит на неё вновь, почему всегда сопротивлялся её присутствию, но с каждой проходящей секундой видит в этом всё меньше смысла. — Ашидо-чан, так нельзя, — выходит у него отвратительно бессильно, жалобно, как у побитого щенка. Где вся геройская сила, где весь учительский авторитет? Шота не нашёл бы, даже если бы очень постарался. Он и не верит толком. — Так точно нельзя, Айзава-сан, вы же жуткий неумёха! Но сейчас покажу, как можно. Почему предыдущие годы он жил с мыслью, что неумёха — это как раз про Ашидо, Шота уже и не вспомнит. *** — Вино? — Так свидание ведь. — Первое. — Главное, чтобы не последнее. Или я зря, что ли, в эту юбку влезала! — Красивая юбка. Не длинновата? — В смысле? — Ты ведь школьные укорачивала на четыре сантиметра. Неужто думала, что никто не узнает? — Подождите, вы заметили? И ни разу меня не отчитали за нарушение правил? — Зачем? Ты ведь сидела за первой партой, Ашидо-чан. — Да вы негодник, сенсей. — Давай на «ты», Мина-чан. — Да, сдаётся мне, так будет лучше… И что, ты давно за моими юбками наблюдаешь? Уж не поэтому ли ты нас с Хитоши гонял? — Вас лично никогда не гонял, правила для всех общие. — Ну да… Однажды Джиро с Каминари целовались на миссии прямо у тебя под носом и чуть не упустили злодеев. Что-то я не помню замечаний в их адрес. — Ну, может, кому-то от меня доставалось более пристальное внимание. Самым проблемным. — Никогда не знала, что быть проблемной, оказывается, так приятно.