third chapter
21 марта 2019 г., 08:55
Намджун жестом показал следовать за ним, как только двое подростков вышли из здания детского дома. Свежий, прохладный, пробирающий до самых скрытых повреждённых нервов ветер окутал Чонгука своими прикосновениями. Дуновения воздуха всегда приносили и уносили страдания. В тот роковой день ветер забрал души родителей, не оставил их в телах.
Чонгук слегка закашлялся, но секундная слабость стоила режущей боли в грудной клетке. Это всё из-за рёбер, которые натерпелись вселенского количества ударов. И только за последнюю неделю. Плюсом к этому шло неприятное ощущение того, что сами кости хотят сжаться плотным кольцом, чтобы не дать возможности лёгким расширяться при вдохе.
Разве мало было желающих присоединиться к какой-либо драке в приюте, где избивали малолетнего? Лазарет, перевод в другой детский дом, тюрьма для несовершеннолетних, — когда бы это останавливало шайку самых бесстрашных воспитанников? Они считали себя обиженными жизнью; тот, кто при первом входе в двери приюта был морально силён, обязательно отыгрывался на слабых. Мальчишки, наполненные местью, злостью, желчью, не могли себя держать в руках и перестать размахивать кулаками. Единственное, что останавливалось в подобных ситуациях, — дыхание жертвы, которая рано или поздно из-за ударов могла ненадолго потерять сознание. А может и навсегда.
Сейчас Гуку хотелось обнять самого себя руками, чтобы унять нытьё внутри. Будто там кто-то выл, кричал, надрывал голос, пытался достучаться, рассказать о невыносимой боли.
Нет, это должно быть терпимо. Обязательно.
Однако объятия, вообще любые прикосновения доставляли неприятные ощущения. Но тут работала простейшая теория: ты не будешь чувствовать ни боли, ничего вообще, если ты просто умрёшь.
Пустота; желание свернуться калачиком и раствориться. Но это внутри, а снаружи Чонгук просто смотрит бездонными глазами на территорию перед «домом», в котором он провел очень много бесполезных дней.
Старые, фиолетовые следы от пальцев на шее давали о себе знать. Страшные гематомы, которые нелепо и некачественно обычно скрывались Гуком под воротниками курток или рубашек. Цвет синяков сам по себе красивый, словно космический. Фотографиями, картинками небесного пространства, – такого оттенка заполнена половина социальных сетей.
Космос — это боль. В космосе ты не можешь дышать. Когда тебя душат сильные, свирепые пальцы, ты задыхаешься тоже. Краснеешь, мысленно умоляешь тебя добить, потому что знаешь, что не будет сил жить дальше. Не хватит жизни на следующее мгновение. Хуже то, что когда пальцы резко отпускают твою шею, кожу, ты понимаешь, что всё-таки жив, но неприятное, некомфортное ощущение преследует первые несколько секунд. Ты как будто только родился, но в этот раз уже никто не поможет тебе приспособиться к жизни. Извини, тут каждый сам за себя.
Чон Чонгук не раз попадался под цепкие пальцы тех, кого он бесил, раздражал. Он был знаком с мнимым воскрешением из мёртвых.
Не было такого человека в приюте, не попавшего в список «Придушить. Уничтожить. Не видеть никогда». Комнаты кишели озлобленными церберами, которые балансировали на грани — их с лёгкостью могли отправить в другое учреждение за любой серьёзный проступок.
А снаружи, за стенами, солнце практически всегда, как и сегодня, просто и дружелюбно освещало всё вокруг, делая голубое, без единого облака, ясное небо ярче, сочнее и свежее. Дневная звезда может дарить тепло, а может и уничтожать, нещадно паля и разрушая, расплавляя.
День обещал быть жарким.
Парень, который только что переступил порог приюта, не хотел оглядываться назад. Но и вперёд глядеть тоже было тяжело. Приютские входные двери закрылись за спиной, не переставая скрипеть даже в самый последний раз. Пусть же все ночные стоны, вызываемыми могущественной болью, останутся здесь навсегда. Их Чон мысленно похоронил в этом склепе, закрыв на толстый замок из ржавого железа.
Чонгук покосился на крепкую, в отличие от него, фигуру Юнги. Брат шёл практически рядом: между ними было расстояние не больше пятидесяти сантиметров. От Юнги огромной волной, какие бывают во время урагана в океане, исходил поток внутренней защитной энергии. Не было апатии, пессимизма, не чувствовался психологический барьер. Парень не был переломан в детском доме. Он был из тех, кто ломал.
Юнги казался просто сильным. Морально, не говоря уже о физических способностях. А Чон чувствовал собственную слабость, подавленность, вызванную окружающей обстановкой, и забитость.
За короткий промежуток времени Чонгук не услышал от брата ни единого слова. Точно так же, как и от Сокджина. Барьер, который ещё не преодолели. Когда слышишь от человека какую-либо реплику, ты по голосу можешь смутно додумать что-то о частичке его внутреннего мира. Было интересно, какие голоса скрывали в себе Сокджин и Юнги…
— Джин, — начал Намджун в то время, когда семья направлялась к большой и вместительной машине. Молодой человек, идущий рядом с мистером «приёмным отцом», повернул голову в сторону усыновителя Гука, и Юнги чуть улыбнулся. Сложно было не заметить искры бенгальских огней, что при взгляде на Джина появлялись в таких же тёмных, как и Чонгука, глазах Джуна.
Искры бенгальских огней. Больно, когда они попадают на кожный покров. Это Чонгук знал не понаслышке.
— Усади детей в машину, мне нужно сходить и отдать документы. Совсем из головы вылетело! — мужчина, обращаясь к Джину, улыбнулся и покрутил у виска. Намджун, оставив семейство около автомобиля до тошноты стандартного чёрного цвета, развернулся и побежал относить какие-то листы. Формальности есть формальности. «У формальностей и детдомовцев есть кое что общее, — невзначай подумал Чонгу. — Они никому не нужны».
Такие обычные и привычные фразы звучали из уст членов семьи тут, за стенами ненавистного всем сердцем приюта. Воздух не гудел от напряжения. Свобода. Минутная развязность и какая-то относительная независимость.
Никакой боли, никакого подвоха ещё ни разу не прозвучало в словах. Хоть и сказано было от силы реплики три-четыре.
— Юнги, не стой на проезжей части, — Чонгук впервые услышал голос Сокджина. Парень, «брат», пнул небольшой камень, и тот отлетел в сторону. Это движение ворвалось каким-то чувством в душу Гука. Неспокойно, тревожно. Обман. Точно, это всё обман, так быть не могло! Слишком много хорошего за одно утро.
Было странно для пацана даже то, что удар ноги Юнги пришёлся ни в область его ноющих рёбер, а лишь на камень, который был уж потолще и покрепче костей в груди. В детдоме сразу ударяли по всему хрупкому человеческому.
Чон определённо разучился доверять людям. Как ты можешь кому-то верить, если сначала раскрываешь человеку душу (даже у тебя её на самом деле нет), а потом получаешь в челюсть, слышишь хруст, отмываешь кровь с лица, которая хлещет из разбитого носа? Тёплая, густая, липкая. Она льётся, мешает дышать, стекает в горло. От вкуса железа начинает тошнить. Ты задыхаешься, трясёшься, опускаешься на колени перед ванной, в которой вода смывает красный цвет далеко-далеко в трубы. И всем ведь плевать.
Здесь беспризорники. Тебе никто не поможет выкарабкаться из глубокой ямы отдельного, своего собственного детдомовского социума.
— Как Вас величать-то теперь? — как-то устало, с насмешкой, с каким-то раздражением и высокомерием задал Юнги вопрос. Лёгкая шепелявость ласкала слух. Мин развернулся и, сложив руки за головой и прищурив узкие глаза от солнца, посмотрел на Джина.
— Джин, Намджун, Сокджин, Джун, — этого нам достаточно. Фамилия ваша теперь Ким; очень «оригинально», сам знаю. Намджуна можете называть отцом. Меня — матерью? — Сокджин посмеялся. — Нет, спасибо.
Чонгук и Юнги непонимающе переглянулись. А Сокджин сделал вид, что не заметил этого взгляда детских глаз, наполненного «взрослым» смыслом.
Они стояли и молчали, продолжали наслаждаться потоком воздуха. Чонгук чувствовал, как ветер снова и снова проникает сквозь дыры в его душе. Область груди — сплошное огромное отверстие, выжженное пламенем страданий и тоски. Недостаток общения и недостаток тепла от знакомых и окружающих грозились вот-вот вырваться изнутри и превратится в короткий, громкий, пронзительный крик; такой крик, чтобы уши Джина и Юнги восприняли его равносильно прикосновению острого лезвия скальпеля к их ушам. Но Чонгук молчал. Молчал, какой смысл кричать сейчас?
Но… Возможно ли такое, что этот день — знак, попытка начать всё с чистого листа?
— Садитесь в машину, — Джин, словно спохватившись, развернулся и, поправив ветровку, подошёл к одной из двери автомобиля, ведущей на задний ряд. Звук из специального ключа сообщил о том, что машина открыта. Чонгук, желая смахнуть спадающие, чуть отросшие после последней стрижки волосы, повертел головой в разные стороны в борьбе с сильным ветром. Он краем глаза успел заметить, что возвращается и Намджун.
Юнги, в отличие от брата, не церемонился и, обойдя средство передвижения, залез внутрь с другой стороны. Гук прервал свое пребывание в каком-то заторможенном состоянии и последовал его примеру.
Шаг, который нужно, необходимо сделать навстречу новой жизни. Иначе ничего не получится. Чонгук должен сам себя вытащить.
Четыре закрытые двери говорили о том, что пассажиры уже на шестьдесят процентов в безопасности и не выпадут во время пути на проезжую часть.
Салон автомобиля. Цвет слоновой кости. Приятный аромат. Всё из кожи. Прекрасно. Не слишком броско. Но так свободно.
Намджун сел за руль, потянул ремень безопасности, наклонился в сторону и прикоснулся губами к щеке Джина.
Юнги и Чонгук оторопели.
Юнги и Чонгук переглянулись.
Юнги и Чонгук тут же всё поняли.
Жизнь определённо должна поменяться.
***
Чонгук, не привыкший к фамилии Ким, уставился на свои пальцы, кисти рук, рассматривал свою красную, засаленную, клетчатую рубашку. На ткани до сих пор остались следы. Рвота, кровь, сперма. Своя рвота, своя кровь, чужая сперма. Детский дом всегда был наполнен сверху донизу ублюдками разных сортов. Дешёвые, общественные, пошлые и развратные развлечения в какой-нибудь спальне с задёрнутыми шторами, с закрытыми окнами, с отсутствием воздуха. Они могли нагнуть кого угодно. Им это ничего не стоило. Только получение удовольствия. Чонгуку ещё везло в том отношении, что пострадал лишь его рот. Язык столкнулся с отвратительными вкусовыми ощущениями. Такими же гадкими, как и те, кто больше всех гордился в детдоме длиною своего члена. Он помнил собственные слёзы, которые стояли в глазах; помнил лица тех, кто принимал во всём это участие. Нельзя было забыть, как Чонгук бежал по коридорам, пригибаясь к полу, чтобы стать незаметнее. Забивался в какой-нибудь тёмный угол, падал из-за отсутствия сил в ногах. И дрожал. Лихорадка, вызванная не только досадой, но и отсутствием родного плеча, рубашки, которая бы исполняла функцию носового платка. Даже пережитое унижение уходило на второй план. Горло саднило. После этого не раз хотелось избавиться от ядовитого воспоминания. Чонгук не боялся слухов — он страшился возможности погрязнуть в беспросветном обществе моральных дегенератов. Но в один, наверное, самый светлый момент его жизни нашлись те, кто вытащил его из практически закопанной могилы. Ким Намджун в прямом смысле был спасителем для Чонгука.***
Руки отца крепко держали руль. После истечения пары часов, Гук обратил внимание на то, что машина стала замедлять ход, выпрямился и выглянул в окно. Они въехали в небольшой коттеджный посёлок, где были настроены с десяток домов. Ошибочно было бы причислить хоть одно строение к разряду «недорогих». Машина плавно, как это обычно показывается в любом фильме, подкатила к дому. Чонгук, который и до этого всё время любовался дорогой, внимательно рассматривал большое здание в светлых тонах, расположенное напротив того окна машины, рядом с которым он ехал всё это время. Красивые бежевые стены, белая и словно абсолютно новая крыша. Юнги, который в свою очередь всю дорогу слушал музыку в наушниках, и то и дело дотрагивался до каких-то царапин на своей шее, тоже заинтересованно, с каким-то пафосом и вызовом посмотрел на дом. Для того, чтобы лучше видеть, парню пришлось пододвинуться чуть ближе к брату и, пригнувшись, дотронутся своим дыханием до тонкой ткани летних джинс Чонгука. — Добро пожаловать домой!
