Набирающий темп

      1912 год. Российская империя. Томская губерния. Новониколаевская волость. Левобережье Приобья. Меж сёл Криводановка и Кривощёково.       Криводановка и Кривощёково работали в прохладный день в полях, как было заведено с исчезновения предыдущего волостного центра. Кося траву, они то сгибались пополам, то выгибали спины. Серпы в их руках работали ладно, но усталасть уже давала о себе знать, с восхода солнца работать – тяжкий труд. Рядом проходила утоптанная, оживлённая дорога – тракт тянулся с юга от деревень Чемских до перекрёстка с Московско-Сибирским трактом, а там уже выбирай дорогу: на запад в Каинск или на север в Колывань. Кто как его звал, зависело от направления. На запад, значит, Московский. На восток, значит, Сибирский. Потому все привыкли звать просто – Московский. Оживлённая дорога была едва ли не круглые сутки, а кто останавливается на ночлег, рискуя шкуру потерять, тот сворачивает в поля укрыться от местных недоброжелателей. Но нынче было прохладно, да и светло вовсю. Тракт был полон повозок – кто на юг, кто на север вёз товары, кто перевозил люд из поселения в поселение. Жизнь кипела. Мужички, да бабы перекликали друг друга, кто матёрым словом, кто добрым. Слышался где-то вблизи и женский смех. Высоко в небе парили коршуны, заискивая, чем подкрепиться, а ниже резали воздушные массы своими острыми крыльями стрижи. Деревьев в округе мало – всё полями занято. - Слыхал я, у Толмачёвской сестра появилась, тоже Толмачёвская. Якобы при станции Обь возникла девочка-деревня, - Заговорил для отвлечения от неудобств в спине Фёдор. - Слыхала-слыхала. Устал что ль? - Надо бы отвлечься, а то потом спины не разогнём. - Твоя правда, Федя.       Пока болтали, нагнувшись к земле, не глядя вперёд, да по сторонам, не слыхали, как на дороге гарцевала лошадь. На рыжей кобыле, что встала на краю тракта, восседал молодой человек в русской косоворотке. Сине-алой лентой повязан был ворот, вырез, да украшали такие же ленты ему предплечья. Поверх накинут тёмно-синий жилет. Классические плотные шаровары, упрятанные в высокие сапоги. - Аль ладится у вас? – Раздался над полем крепкий голос.       Те и обернулись на него, рассмотрели гостя. - Ишь, навестил не годом поздней, - Инициативу всегда на себя берёт Татьяна. - Куда дорога ведёт, Вань? - В Ново-Николаевск, - Кратко ответил тот несколько угасшим голосом. – Дошли слухи, Томск отъехал к нему, вот я и ему навстречу. - Вон оно что. Опять угодить Томску желаешь? – Встретившись с негодующим взглядом Ивана, Татьяна лишь усмехнулась и смокла. - Кривощёково, перевезёшь на берег правый? - Кой желаешь, буду рад тебе угодить, город. Следуй за мной.       Передал Федя инструмент сельскохозяйственный сестре, а сам зашагал рядом с жеребцом сивым, колыванским в направлении своего села.       Город Новониколаевск.       Конь цокал, вышагивая по мостовой, гордо качал головой и ржал. Улицы молодого Новониколаевска уже наряжались каменными усадьбами с нарядной кирпичной кладкой, а где деревянные – там всё украшалось резьбой, накладными деталями. В начале Николаевского проспекта, следующим за храмом Невского уже украшало улицу свежее бело-серебристое здание в два этажа. Училище. Около него гость застал Николая и Тояна. Те очень громко, на повышенных тонах, выясняли отношения, размахивая руками. На удивление, подметил для себя Жернаков, люда на улицах было мало, люд по домам сидел и без острой надобности не выходил. В чём же дело? Иван останавливает жеребца, спускается и вместе с ним неспешно подходит к городам. - Да как ты глуп, аль не видишь причин! Твоя это воля – довести мой город до такого состояния! Твоя и ничья более! – Кричал разъярённый Николай, рассекая между собой и Тояном воздух. - Изволь объясниться! С чего вдруг моя?! - А кто, по-твоему, лишил меня самоуправления два десятка назад? Сам что ль?! Полицейское правление кто ввёл на моей земле? Сам что ль? - Я. Ибо не бывать близ меня ещё одного губернского города! - Желаешь ли, противишься ли, а бывать тому. Губернским городом в Приобье станет мой город Ново-Николаевск!       Острой иглой эти слова впились в сердце Колывани. Он стиснул зубы в ярости и сложил поверх сердца крепко сжатый кулак. Он поднял тяжёлый взгляд на Николая и через силу выдохнул в стиснутые зубы. - Это чатские земли, выскочка, - Шепчет себе под нос. – Ты никакого отношения к защите этих земель не имеешь! Не тебе в них хозяйничать.       Он завёл за угол коня и остался оттуда выслушивать. Конфликт двух городов продолжался, приобретя жаркий характер. Казалось, Томск вот-вот вновь ударит мальчишку, оттолкнёт от себя, но этого не происходило. - Я лично проконтролирую, чтобы Его Императорское Величество сюда не заезжал! Не достойно Его Императорскому Величеству видеть убогий, грязный, немытый, опасный городишко! Так будет, ибо не исправишься! - Не тебе решать, каким маршрутом путешествовать Его Высочеству! - А вот и мне, такое задание мной получено. У тебя остался год на то, чтоб выправиться, и пеняй потом на себя, городишко.       На этом они разошлись. Томск удалился в сторону железнодорожного вокзала, Николай же куда-то на тихую улочку. Тогда, когда их не стало видно, тогда-то Иван взобрался на коня и на нём нагнал Томска для беседы.       Николай в покое шёл по Тобизеновской улице, когда из-за угла послышались истошные вопли, а после звуки выстрелов. Привкус крови проступил вор рту городского духа, и он прикрыл губы ладонью, чтобы противостоять соблазну. Вновь вспыхнуло желание забыться во всём этом кошмаре, заглянув в какое-нибудь развеселительное заведение. Были и такие на этой улице и, кажется, именно туда ноги и ведут. Однако на минуту он остановился, в ушах раздался грохот земли и всплески воды. Вдалеке отсюда, за железкой, забренчали брёвна, потрескалось дерево, загрохотала земля. - Ох! Опять, - Он повернулся к северу и недовольно уставился в ту сторону. – Сколько хлопот с этими оврагами и логами.       Каждый раз, когда на высоких речных берегах земля сходила к руслу одной из рек, а дома целыми дворами скатывались вслед за опорой, в ушах Новониколаевска раздавался шум. Он сразу понимал – нанесён ущерб его хозяйству. Вот и в очередной раз пойма Ельцовки Малой потянула за собой пару дворов. Реки не прекращали поглощать дома, особенно если те понастроены самовольно. А таковых в Новониколаевске… - Не хочешь прогуляться, Никола? – Раздался позади тёплый, нежный голос.       Николай обернулся и встретился с взглядом серебристых глаз. Каменка. Она сократила с ним расстояние, взяла за руку и повела, не дожидаясь ответа города. Он уже и не требовался. Никола с радостью последовал за рекой к её устью. Отсюда это было близко, вниз по Николаевскому проспекту. Каменка вела его за собой, а в глазах его туман стоит. Идёт, а дороги не видит. Сознание неясное. Они приближались к Инской улице, а там полно веселительных заведений. Развратная та улица, шумная и буйная, близ Оби стоит линией деревянных домов, закрытых дворов. Одна линия домов над Трактовой улицей, другая выше берегом, над Инской собственно. Здесь не встретишь ни одной скотины, зато бань – сколько душе пожелаешь, на любой вкус и цвет. Правда, такой была верхняя часть Инской, выше от Оби. Нижняя же Инская наоборот, была спокойной и мирной. А там, вдалеке, и вовсе можно было видеть мелькомбинаты, выстроенные линией хлебзаводы.       Николай остановил Каменку уже у самого русла, откуда виднелись плотно прилегающие друг к другу деревянные избы, а над ними возвышаются высокие берега некогда мощной, грозной реки. Ташаткан – так называли её татары, Каменка – значение названия река не поменяла. Низкая вода журчит у ног. В паре кварталов ниже по Оби мощный железнодорожный мост, уходящий над широкой Обью вглубь в Бугринскую волость. Николай осматривается вокруг, но навязчивая мысль выйти на Инскую не покидает его. Манит его Инская своими заведениями, и он бесконтрольно достаёт из кармана портсигар, изымает сигару и огня-кремня. В возмущении Каменка выхватывает у него сигару с огнём и грозно глядит в глаза. - Ишь чего удумал! Курить при мне, в свои годы! - Я вольный город, имею право! – Он резким и грубым движением вернул себе предметы и зажёг сигару уже во рту. – Не тебе, река, меня воспитывать.       Убирает портсигар, и они выдвигаются дальше. Каменка отдаляется от него, возмущённо сложив на груди руки и отведя взгляд. Только это никак не отражается на городском духе, он продолжает накуривать, предавшись размышлениям. Он испытывает тревогу, глядя на высокие берега реки и стиснувшиеся домики в её пойме. Люди здесь жадно ухватывали последние куски земли – свободная земля была. Вытоптанные, выезженные крутые серпантины вели с поймы Каменки наверх, на её холмы. Холм за холмом – вот что представляет из себя пойма. Как же неудобно! Новониколаевск осматривает эти самые берега и тяжко вздыхает. Каменка – естественная преграда для сообщения двух его частей. Закаменский слабо связан с центром, с богатой Владимирской улицей – самой знатной во всём городе. Чтоб перебраться с берега на берег, приходится то ли к устью съезжать, то ли сначала спускаться с дикой горки к пойме, а потом взбираться. Не зря полицмейстеры и пожарные насторожены – сюда же не заедешь в случае пожара! Потому требования к застройке строгие, да когда это пугало переселенцев-самозахватчиков? Вдалеке виднеется особо высокая гора, что видна с левого берега Оби и с улиц Новониколаевска. Николай взглянул на Каменку, что идёт прям по руслу. - Правда ль, Каменка, там крепость была? - Чёртово городище? – Взглянула на него и получила подтверждающий кивок. – Правда, Никола. Думаешь, почему император запрещал здесь селиться русским? А всё потому, что здесь до русских стояла крепость местного племени чатских татар. Называлось Цаттыр, а звали его Галибом. - Мои люди до сих пор побаиваются Чёртова городища, слухи сочиняют про Садовую горку. Твои высокие овраги и логи столько хлопот доставляют моим горожанам. - Ну, извиняй, город. Мы, реки, сколько лет уже существуем, всё камень точим. - Нет же, я не виню тебя, моя дорогая река.       Где-то в стороне послышались крики, а потом последовал выстрел. Николай встрепенулся и побежал в ту сторону, побросав сигару, река же осталась на месте дожидаться. Крики, плач огласили местные дворы. Кто-то что-то выкрикивал, мужик какой-то, после опять выстрел раздался. Николай завернул за угол одного из домов. Как и ожидал – увидел труп в окружении людей. Мужик с ружьём стоял над тем и всё причитал обидчику за краденное. Женщины рядом плакали, всем своим телесом тянулись к умершему, да страх брал при виде ружья в руках мужика. - Долой реветь, бабы! - Да как же? Да за что же?       На них было наставлено ружьё, и тогда взрывы оборвались. Испуганно раскрыв глаза пошире, они крепко прижались друг к дружке и закрыли глаза, ожидая выстрел. Но лёгким прикосновением руки к плечу мужика, спокойным обращением к тому, Николай успокоил разъярённого. - Достаточно, убери ружьё.       Тот повиновался и закинул себе на плечо. Грубо протопав за угол, скрылся. Женщины тут же оказались около умерщвлённого, а Николай с облегчением выдохнул. - До сих пор тяжело. Сколько ещё будет продолжаться этот беспредел? Как мне бороться с преступностью?       Он осмотрелся и вернулся к Каменке, терпеливо ожидающей его на прежнем месте. Продолжили путь. Уходя всё дальше, их окружали всё более крутые овраги, и дороги были всё более и более опасные, потому реже встречались. Однако встречались протяжённые, более пологие овраги, и там обязательно шёл спуск. У воды кипела жизнь – пожарники набирали воду, женщины полоскали одежду, дитё плескалось ногами с низких мостиков. Здесь течение было как-то спокойней, да и глубина русла маленькая. Это сейчас Каменка спокойная и тихая, а вот месяц назад, в апреле, разлилась, затопив свою низину. Тогда не только суда с верфи каменской поплыли, но и шаткие домишки. Николаю припомнились слова Кривощёково. - А верно ведь подметил брат: мой рельеф не пригоден для строительства здесь города – весь изрезан оврагами, логами, холмистыми берегами. Сколько логов, сколько хлопот с ними! Дома уходят в поймы рек, а ведь те низко протекают. Чего только стоит твоя низкая пойма, Каменка. Как Обь разливается, так поглощает твою пойму. - Верно, мы с сёстрами сформировали эти низины, а твой люд захватил берега наши, вот и платит от невеликого ума своими участками. Помнится, был лесничий в конце прошлого века, да не далось ему прогнать захватчиков с моей поймы. - Было дело, люд ведь осел здесь основательно. Прогнать его не получилось, хотя земля тогда была царская. Да и сейчас их только грубой силой сгонишь, но это потребует больших вложений. У меня нет сейчас ни средств, ни возможностей для расчистки твоей поймы. Когда-нибудь они переедут в богоугодные места. - Не сомневаюсь, Никола.       Они остановились близь уходящей высоко дороги. Оттуда вниз сбегали детишки, но один из ребят споткнулся и опасно быстро скатывался вниз. Другие сначала оторопели, а после один побежал за взрослыми, другие медленнее, осторожней спускаться. Конечно, неуклюжий мальчишка получил раны, рваные и резанные, ушибы и синяки. Николай ещё раз слышно тяжко выдохнул. Каменка повернула его голову к своему лицу ладонями и воздушно поцеловала в уста. Она не любила, когда город переживал, когда город грустил или был напряжённым. Ей нравился этот город весёлым, бодрым и энергичным. Ей нравилось наблюдать за тем, как отстраиваются на его улицах каменные и деревянные особняки, роскошно украшенные. Он всё больше и больше становится большим купеческим городом. Ей остаётся лишь наблюдать за ним. Наблюдать и поддерживать.       Его руки обхватили стройную талию реки, что была несколько выше его самого. Он рос и продолжает расти у неё на глазах. Так быстро, как ни один другой город. И Каменка чувствует – он другой, особенный, неповторимый. Отдавшись моменту, город растягивает поцелуй и логично завершает, заглядывая в серые глаза. - На днях я отправляюсь на юг, Каменка. Не знаю, как долго меня здесь не будет, сколько займёт путь по Оби. - Куда ты отправляешься, Никола? - Меня ждёт Барнаул.