songfic mess

Голова так кружится, так кружится голова: весь мир слетает со своего фокуса, будто кто-то включил режим портретной съемки и остается в центре внимания только одна деталь, остальное – размытое пятно, не имеющее никакого абсолютно значения. Юнги пьян, в крови больше алкоголя, чем эритроцитов. Он еле стоит на ногах, но волшебная сила удерживает его – он плывет сквозь толпу, прикрыв слегка глаза, ориентируясь как-то на слух – откуда музыка, туда и он. На губах – горьковатый привкус текилы, хотя ее Юнги сегодня не пил вовсе. Он протискивается между людьми на танцполе; люди находятся все так близко друг к другу, так тесно стоят здесь, касаются каждый каждого, дышат одним воздухом – воздухом дурмана и опьянения. У Юнги кружится голова. У Юнги на губах – чужие поцелуи. Он пробирается в туалет, оттолкнув кого-то на входе и бросив тихое «Простите». Открывает кран с холодной водой и умывает лицо. Лицо горит огнем, кожа будто плавится, а кровь в сосудах и капиллярах внутри закипает. Он весь красный, ледяная вода никак не успокаивает его; Юнги чувствует какое-то странное возбуждение всем своим телом, будто каждую клеточку проткнули иглой, невероятно тонкой, и оставили кровоточить. Он смотрит на себя в зеркало. Потухший взгляд, потерянный взгляд, блуждающий взгляд в поисках чего-то или кого-то смотрит с поверхности зеркала, пугает и заставляет задуматься о том, что он вообще здесь делает? У Юнги день рождения начинался так хорошо и спокойно, так чудесно и уютно, неожиданно оказался здесь, в этом месте, где каждый первый – незнакомец, готовые впиться в губы французским поцелуем и рассказать о том, что все, окружающее его – ложь. Истина где-то рядом. Это место какое-то волшебное. Юнги выходит в зал, слегка освежившись, слегка протрезвев, но сам воздух здесь заставляет его вновь терять голову. Тело ноет от усталости, наручные часы показывают 03:15, кожа покрывается мурашками, одновременно холодно и жарко становится, и лоб покрывается холодной испариной. Юнги чувствует, как кто-то прикасается к его спине; от этого прикосновения глаза рефлекторно прикрывается и с губ срывается полустон. Юнги бредет вперед, пытаясь найти выход, найти ту дверь, через которую он сюда попал, но вновь и вновь сталкивается с людьми, которых здесь море: они улыбаются и смеются, словно бесноватые танцуют под музыку, которая окутывает целиком, лишает воли. Юнги чувствует себя коброй, идущей на поводу у заклинателя змей, танцует под его дудку, выползая из коробки, в которую был заточен все это время. В этой коробке он словно прятался от всего остального мира, был в своей чешуйчатой броне, которая не пропускала ни свет, ни тепло, ни прикосновения даже. Эта депривация, эта ограниченность ломала изнутри; из-за нее Юнги стал тем, кто есть сейчас. Слишком спутанные мысли, слишком обдуманные решения, слишком много разума – нет ни капли сердца. Где-то у выхода его кто-то окликает. Не по имени, нет; кто-то выкрикивает что-то невнятное, у Юнги внутри все от этого звука рушится. Он останавливается и оборачивается, натыкаясь взглядом в чужое и незнакомое лицо, внимательно смотрящее лицо, красивое лицо, далекое лицо, которое сквозь секунду оказывается прямо напротив, в двух миллиметрах от него, и в конце чужие губы касаются его собственных, отчего глаза прикрываются. Кто это? Мужчина или женщина? Человек или дьявол? Юнги не понимает, не хочет понимать. Поцелуй длится вечность, пока Юнги не оказывается на углу улицы, обдуваемый утренними ветрами города. Он бредет, шатаясь, по тротуару, касаясь подушечками пальцев к своим губам. Юнги не пил сегодня текилу, но во рту – ее вкус; а в груди – огромный ожог, ноющий и просящий его вернуться туда, где он побывал собою, настоящий собою на пару часов.