songfic mess

Хосок, вроде бы, взрослый мужчина. И, вроде бы, абсолютно адекватен в оценке и интерпретации действительности, но. Есть одно огромное «но», которое неоновой вывеской горит в голове, звенит и кричит, оглушает и ослепляет. Это «но» - его реакция, которая, буквально, никто здесь не шутит, просто крышесносная. Когда он случайно касается, или случайно цепляется, или случайным образом просто оказывается в непростительной близости, все его тело вмиг становится похожим на стрелу, грозящую вот-вот взорваться и разлететься во все стороны, больно шлепнув по коже. Он не понимает, почему так. Почему кажется, что грудь взрывается миллионом лепестков от одного только взгляда; почему дыхание учащается от одного только упоминая о; почему кожа покрывается мурашками и становится холодно и жарко одновременно? Хосок усыпан вопросами каждый раз, похоронен под ними и не может найти ни одного толкового ответа. Потому что когда «рядом» - голова идет «кругом». Он едва сдерживает свой внутренний крик, когда чужие глаза смотрят на него выжидающе-нежно, ожидая ответа на заданный вопрос, который Хосок благополучно прослушал. Он паникует, но держится спокойно и как-то слишком хладнокровно, даже скорее – равнодушно, поэтому остается один, едва коснувшись оголенной кожи на спине, так прекрасно вычерченной сквозь шелк вечернего платья. Что это такое? Влюбленность в Хосоке всегда выглядит иначе: влюбленность касается только души, когда хочется вновь и вновь смеяться и улыбаться во весь рот, лететь на крыльях, не касаясь земли ступнями. Влюбленность приходит постепенно, и постепенное ее осознание так греет все вокруг, что неизменно начинается весна, даже если январь в разгаре или август сжигает зелень деревьев. Вот какая влюбленность в Хосоке. А что сейчас – он действительно не понимает. Мимо проносятся то в одних, то в других платьях девушки, больше похожие на вырезанные из журнала картинки – от их совершенства хочется плакать и радоваться одновременно. Кто-то касается подолом платья новый туфель Хосока, бликующих светом с многотысячных ламп на потолке. Такой приятный, мерный шум распространяется от одного угла к другому; шум, в котором разные языки и тембры голоса сплелись во что-то поистине чудесное и волшебное. Этот шум убаюкивает, подливает алкоголь прямиком в организм и кружит голову, а вместе с ней – всю планету, на которой стоит Хосок – в новых туфлях, в новом костюме-смокинге и в новой бабочке, которая душит его свои присутствием, рождая внутри него собственный хаос. Вновь промелькивает в толпе зеленый шелк и золото звонко переливается в тишине, неожиданно наступившей для Хосока. Вновь глаза загораются пламенем и гейзеры изнутри разрывают тело. Вновь тихий смешок, громкий шепот и какое-то нарочитое неверие в существование Хосока рядом – так его все это достало, если честно. Но стоит гравитации притянуть их ближе – его, растрепанного третьим стаканом виски, и ее, свежеющую от каждого глотка вина – как все вновь замолкает и останавливается. Что же это такое, думает Хосок, молча глядя на нее. Что за чертовщина, думает Хосок, протягивая руку дрожащую к шелку платья. Что за чертовщина, думает Хосок последними мыслями, покидающими голову в смятении и смущении откуда-то взявшихся вновь, едва рядом с ним оказывается она – словно пуля, выпущенная из пистолета железного, звонко уронившая свой патрон и порох, попавшая прямо в сердце: очень уж больно это, думает Хосок, когда в груди образует алое пятно от любви, неожиданно нагрянувшей в этот чудесный воскресный вечер.