songfic mess

Чимин тушит сигарету о край блюдца, в котором поблескивают капли остывшего чая, пролитого из чашки. Он вздыхает; в груди ощущается тяжесть, не от сигарет, нет – эта тяжесть другого происхождения: когда слова, которые ты готовил так долго и так мучительно, почему-то застревают где-то между грудиной и глоткой, и ты не можешь ни выплюнуть их, ни проглотить. Вот что это за тяжесть. И сейчас, сидя на кухне, своей розоватой мебелью похожей на декорацию кухонного домика, Чимин ощущает, как сердце стучится все сильнее, потому что более молчать – просто невозможно. Он отнимает взгляд от своего окурка, теперь плавающего в остатках чая на блюдце, и взгляд свой прикалывает к ней, в сумерках слабой лампы накаливания похожей на иллюстрацию из художественного журнала. Она не грустна и не печальная – просто слегка уставшая, и дымка тяжелого буднего дня окутывает всю ее целиком. Чимин улыбается. Ее образ до мельчайшей детали продуманный и гармоничный, оттого, кажется ему, она не должна существовать вовсе – природа не любит совершенство и симметрию. – Знаешь, я хотел сказать... Он замирает, заметив в ней движение. Она поднимает взгляд на Чимина, ее глаза загораются нежностью. – На самом деле, я... – Стой. Она прерывает его на полуслове, когда в своей голове Чимин еле-еле выстроил понятную и гладкую фразу, в которой все четко продумал и запечатлел. – Не говори пока ничего, – вздыхает она, вновь опуская взгляд. – То, что ты хочешь сказать, знаешь, это обязывает. Для меня – только так. Если ты сейчас скажешь это, тогда все кончено. Для меня не будет пути обратно, Чимин. Она вновь смотрит на него, Пак не совсем понимает, что она имеет в виду. – Это чувство... Для меня оно – всё. Только озвучь его вслух, произнеси – я буду потеряна, Чимин, ведь для меня это означает, что всё мое существование превратится в маленький огонек на кончике спички – так легко его затушить и так легко превратить его в бушующий пожар. Стрелки часов касаются полуночи, так ласково проскакивают дальше, мерно отстукивая секунду еле слышными шажками в тишине кухни. Февральский ветер, слишком яростный и хлёсткий, ударяется об окна, слегка сотрясая их, будто хочет непременно услышать, о чем говорят эти двое в эту секунду. – Если ты скажешь... Тебе тогда стоит знать. Это – принятие, Чимин. Тебе нужно будет принять меня. Меня, которая утопает в своих демонах, которые всё тянут и тянут ее куда-то на дно, покрывают с головою, порой – душат в своих объятьях... Принять меня, что в своей ревности забывает обо всем на свете, проклинает каждого и каждую, когда злится, яростно сжигает мосты при первой же оплошности и ошибки. Понимаешь, Чимин? Чимин, кажется, всё понимает. В ее глазах он видит ту искренность, которую так ценит в ней. Он понимает, почему ей важно сказать это, почему так важно озвучить – ей не хочется быть виноватой, если вдруг что. Это «если вдруг что» - ее вечный страх. Даже Чимин не может помочь ей избавиться от этого страха. – Я... Совершенно точно не смогу как ты. Любить кого-то так безвозмездно, с открытой душой нараспашку и со слезами счастья, я... Я не смогу так, это буду не я. Моя любовь – слишком тихая и незаметная, похожая с первого взгляда на какого-то испуганного хищного зверька, попавшего в капкан. Бурные чувства, страсть, охватывающая все тело, это не про меня, Чимин, не про меня. Совсем... В ее глазах догорает огонек, теплый и ласковый, который, каждый раз касающийся лица Чимина, заставляет того покрываться мурашками. Чимин ощущает внутри себя столько счастья, что, кажется, его сейчас разорвет надвое. И больше не будет единственного и целого Чимина. Останутся только половинки. – И поэтому ты... Ты не должен. Не говори мне этого, если хочешь только счастья со мной. Если хочешь только смеха и радости – нет. Здесь, – она коснулась оголенной кожи в районе солнечного сплетения, – Здесь этого слишком мало, понимаешь? Здесь разочарование, Чимин, и боязнь, просторы пустоты, которые... ...которые даже ты не сможешь заполнить. Стрелки часов заваливаются в утренний час – солнце просыпается в четверть шестого. Чимин лежит на кровати, по прежнему застланной и не раскрытой для ночи; смотрит в потолок. Рядом – блюдце, которое теперь наполнено окурками и какими-то огрызками. Ему холодно, потому что, кажется, февраль просачивается сквозь стены леденящим ветром, от которого не скрыться нигде; на коже – мурашки; цветок в горшке на подоконнике – погиб. Тяжесть в груди – все такая же. Она давит на сердце, сердце посылает сигналы мозгу, мозг заставляет глаза становиться влажными. И как бы Чимин не старался сглотнуть или моргать часто, слезы все равно скапливаются в уголках глаз, а затем спускаются медленным ходом по проложенной траектории, щекоча шею. Когда это пройдет? Когда прекратится? Когда он сможет вдохнуть полной грудью? Все тело пробирает холод. Чимин сейчас ощущает себя поразительно маленьким, невероятно одиноким. Хочется окунуться в теплую ванную, но нет сил поднять себя с кровати. Нет сил оторвать взгляд от белоснежного потолка; нет сил сморгнуть вновь появившуюся подружку-слезинку; нет сил оглянуть себя в зеркало и осознать, что это – реальность. Такая промозглая, противная, серостью и сыростью наполненная до краев. Реальность, в которой чувства – вовсе ничто, какими бы сильными не были, какими бы искренними не были – нет. Их недостаточно, нет. Их слишком мало, да. Они – это не всё; не гарант счастья, не доказательство вечности, не аргумент для конца поисков. Чимин встречает восход солнца другим человеком. Уставшим от бессонной ночи, с покрасневшими глазами и сердцем, разодранным в клочья. Ведь нет ничего хуже двух вещей – слов, не сказанных из страха и неопределенности, и поцелуев, не покинувших собственных губ.