songfic mess

Этим вечером в кино – какой-то боевик, где главный герой передвигается с автоматом подмышкой по всему городу, стреляет налево и направо без разбора, как-то удачно цепляя своими свинцовыми подружками-пулями именно врагов, будто бы изменяя свою траекторию полета, чтобы не задеть невиновных. Удивительно, правда? Чудеса техники, ничего более. Город потихоньку опускается во тьму вечера, сумерки сменяются ночью. Юнги выходит и кинотеатра, рамка металлодетектора громко пищит, но никто не обращает на нее внимания, в том числе и сам Юнги, который, закинув капюшон на голову, окунается в прохладу февральской ночи. Вокруг малолюдно, шум от машин на проезжей части еле доносится до ушей, лаская их этой прекрасной индустриальной музыкой и гармонией нот. Юнги плетется вниз по улице, проматывая в голове вновь и вновь сцены из фильма. «Вот он идет, опустив голову. Под плечом ощущается прохлада металла даже через теплый джемпер. Эту прохладу он знает очень хорошо, от нее как-то приятно становится на сердце, безопаснее, «как дома». Он идет вперед, заворачивает за угол, его мысли где-то витают далеко, но мозг чутко отслеживает любое изменение в воздухе, в шумовом сопровождении. Он сейчас, даже если и выглядит расслабленным, напряжен до невозможности: его руки в любую секунду готовы достать семнадцатый glock, щелкнуть затвором; его глаза в любой момент готовы выследить и послать сигнал мозгу – вперед! – даже не прищурившись ни разу без надобности; его тело готово превратиться в железный прут, способный выдержать отдачу не шелохнувшись. Он хищник сейчас, каждый миг своего существования. Нет... Не хищник, нет. Наёмник. Эти все сказано». Юнги ощущает на лице мелкие капли противного дождя. Его полная убежденность в том, что зима должна сопровождаться снегопадом, в Сеуле всегда разбивается о реальность – сколько бы зим он не провел здесь, каждый раз одно и то же. Проклятый дождь, пытающийся выдать себя за снег, смешав в холодных каплях единичные снежинки, которые, едва касаются человека, моментально исчезают, оставляя после себя невероятно уныло зрелище. Под слоем кожи куртки и кашемирового свитера, перевязанное предплечье немного ноет, заставляя Юнги немного сбавить шаг и повести плечом. Он надеялся, что спустя три дня боль уляжется и перестанет о себе напоминать, но в этот раз не обошлось. Организм то ли устал и задолбался, то ли просто запротестовал против этого города, этой страны и этого мира в целом. Мин останавливается у витрины кофейни, на часах – без четверти двенадцать. Иди домой, Золушка, карета превращается в тыкву. «Для него есть «настоящий мир» и мир «романтизированный». Романтизированный мир – это мир вокруг. Весь сотканный из переживаний и чувств, оторванный от земли и тела человеческого. Такой легкий и воздушно-мягкий, похожий на зефир в шоколаде с клубничной начинкой. Этот мир кажется ему глупым и бессмысленным. Все эти трагедии на пустом месте, все эти очереди за новыми гаджетами, ажиотаж вокруг недель моды, скандалы и расследования жизней селебрити и королевских особ – это напускное, бестолковое содержимое мира, который не должен выжить в диких условиях, поддерживается искусственно, будто отвлекает от чего-то внимание. От чего? Он точно знает, от чего именно». За витриной, внутри теплого и сухого помещения, несколько занятых столиков с парочками, какая-то оживленная беседа компании из маленьких девочек. Сколько им? Семнадцать? Двадцать? Двадцать пять? Такие счастливые и веселые лица, не подозревающие ни о чем, не знающие ни настоящего горя, ни настоящих потерь. Пьют свой кофе, разбавленный водой или молоком, чтобы не казался очень горьким. Юнги топчется пару секунд, а затем, звякнув колокольчиком на двери, заходит внутрь. Этот мир уюта и тихой музыки поглощает его и пытается выплюнуть обратно – Юнги здесь нежелательный объект, подобные места не для него. «А другой мир, настоящий, это его жизнь. Это моменты, когда кажется, что прямо сейчас ты получишь выстрел в голову. Когда кончаются патроны, и ты не гнушаешься забраться в сумку, валяющуюся рядом с трупом, который пять минут назад был твои лучшим другом – живым и существующим в действительности. Настоящая жизнь для него – это взрывы гранат, вылетающие окна, осколки стекла и железа, застрявшие в коже, как чешуя, которую нет времени счистить с себя и которая впивается все глубже и глубже внутрь тебя, становясь твоей частью, а не инородным предметом. Настоящая жизнь – это кровь, которая бьется не в жилах – топит собою весь пол и кафель, все стены оставляет в брызгах, являя собой прекрасную картину, несущую действительно глубокий смысл: твоя жизнь так же хрупка, как и твоя шея, друг». Он заказывает двойной эспрессо, надеясь на то, что кофеин подействует как обезболивающее. Дома его ждет три шприца с морфином, но до дома нужно еще дойти. Он оглядывает зал, шумные девочки ловят его равнодушный взгляд и заливаются смехом, краснеют их щечки и в глазах лисьих загораются огоньки. Юнги, конечно, понимает, что внешность его – вполне себе сносная, не считая шрама на щеке, а сейчас конкретно – раны на разбитой и припухшей губе. Женщины всегда обращали на него внимание, хотя ему оно было незачем. Он остерегался их и остерегается сейчас. Кто-то давно и в шутку сказал, что все войны начинаются из-за женщин, а Юнги очень любит выборочно запоминать житейские мудрости. Плечо болит, тянет. Юнги вздыхает. «Это настоящий мир – вся его жизнь. Он не может выйти из этого мира. Ему нужна война. Ему нужно слышать звук выстрелов, чувствовать запах сгорающего пороха, слышать крики людей и их плач, мольбы о пощаде и помощи. Для него это – реальность, когда твое тело превращается в тело животного, когда ты чуешь чужой страх буквально, едва втягиваешь ноздрями воздух. Когда ты понимаешь, что твое зрение и твой слух обострены до неприличия, когда даже падающий лист не останется незамеченным тобою. Это потрясающе, когда в руках тяжесть пистолета, или когда в зубах – чека от гранаты. Когда есть ты и есть остальные, неверные, лживые, предатели и плуты – все те, кто исчезает с лица земли, едва ты бросаешь на них свой тяжелый взгляд». Кофе горчит в глотке, обжигает ее, но щекочет приятно обонятельные рецепторы в носу. Юнги любит запах кофе – есть в нем что-то успокаивающее, что ли. Он делает еще один глоток, а потом ставит чашку обратно на блюдце. Идеально белый фаянс, внутри которого – чернота; весьма символично, думает Юнги, слегка усмехаясь припухшими губами. Он касается здоровой правой рукой левого предплечья, от собственного прикосновения по коже пробегают мурашки, даже если касание это случилось через два слоя одежды и слоя бинтовой повязки. Юнги ловит себя на мысли, на секунду, что, возможно, совершенно одинок во всем мире, но эта слабость отходит на второй план, когда рука заползает под куртку и нащупывает там звонкий холодок металла. По губам пробегает улыбка – вечная спутница Юнги, возникающая в те моменты, когда он осознает свое положение до конца. «Это чувство первое время пугало. Ведь, по сути, нарушая одну-единственную заповедь ты все равно попадаешь в ад. Тем более, если в твоей душе нет и грамма сожаления или раскаяния. И это настоящий мир, в котором он существует, не располагает к честной христианской жизни, ведь здесь ты – бог, потому что отнимает чужую жизнь и потому что оставляешь чужую жизни в целости. Разве это завещали пророки? Нет. Это жизнь от дьявола, да. Он понимает это, но ищет себе оправдания. Он хочет верить, что мир его и его способ жить – все это во благо, ведь так много плохих парней, которых никто не может остановить. А он на это способен. Он один. И он осуждает всех, кто смотрит на него с осуждением, и вспоминает Матфея и его Евангелие, где говорится о том, что в двери нужно – стучать, просить и получать прошенное». Девочки шумят и затихают, шушукаются между собой. Юнги почти допивает свой кофе. Его клонит в сон от тепла, разливающегося теперь внутри, и он, один глотком дожав кофе, поднимается со своего места. Поправляет куртку, накидывает капюшон обратно на голову, вздыхает. Придвигает обратно свой стул к столу, бесшумно плетется к выходы, но улавливает движение и останавливается, резко повернувшись – видит одну из этих девочек прямо перед собой. Ее голова на уровне его груди, она дышит учащенно и заливается краской. У нее ничего нет. В руках – бумажка с ручкой. В глазах – страх неосознанный. - Можете мне дать свой номер? Моя... Вы очень понравились моей подруге! – ее фраза обрывается, заканчиваясь громким смехом оставшихся девочек за столиком. Юнги ощущает на себе взгляд всех присутствующих в кафе, их одобрительные смешки и улыбки снисходительные. Юнги усмехается. Его рука проскальзывает в задний карман брюк, он достается оттуда бумажку и протягивает девочке, разворачивается и уходит, так бесшумно, будто все пространство провалилось в вакуум. «Настоящая жизнь – его клеймо. В глубине души он понимает то, что сам ничем не отличается от них. Что сам и есть «плохой человек», за которым однажды придут, потому что в мире должен быть баланс. Он этот баланс нарушает. Он не ищет любви, он не ищет сострадания, не ищет дома и не ищет уюта. Он только ищет кровь, идет по ее следу, как пес. Побитый пес, у которого в боку – дыра, вся морда разбита, глаз заплыл, а шерсть клочками выпала. Он ищет смерть, ходит на кончике самого тонкого лезвия, разрезая ступни до мяса. Это все, что ему нужно. Ощущать, как пуля врывается в тело другого человека, чувствовать, что собственное тело заживляет раны и обновляется целиком. Душа? Ее нет уже давно. Она исчезла, по каплям покидая тела каждый раз. Афганистан. Ирак. Камбоджа. Леса Сибири. Пустыни Африки. Болота Бразилии. Там его душа, разбитая на сотни миллионов осколков, осталась где-то между слоем земли и трупами, в ней зарытыми. Она – атавизм. Не нужна ему вовсе, никогда более не понадобиться. Так зачем же хранит о ней память?» Юнги вновь оказывается на улице, поворачивает направо на перекрестке и вдали видит свой дом. Один из тех домов, похожий на сотни других. Хочется поскорее оказаться там, чтобы просто уснуть, и он ускоряет шаг. «Ему не нужна душа, потому что он сам – дьявол. В его глаза – ад и пекло, он это знает. Он знает, что однажды окажется по ту сторону, что однажды окажется под открытым небом, пустым взглядом вглядываясь в него. И он не боится, нет – всему приходит конец. Он тоже не бессмертный. И каждый раз, оказываясь где-то, где всюду – грохот и стрельба, в его животе порхают бабочки от ощущение близости смерти. Если и существует любовь, то для него она уже найдена. Эта влюбленность в смерть. Единственная любовь всей его жизни». Девочки подбегают к своей подружке, которая все стоит и смотрит вслед ушедшему Юнги, теперь уже на пустую улицу через стеклянную дверь кофейни. Они выхватывают из ее рук визитку и замирают, замолчав одновременно. На небольшой, кремового цвета визитке, сделанной из плотного матового картона, черными чернилами и мелкими буквами выведено: «Тэгу. Дьявол. Наёмник. Тел.: 7-1-2-7-8».