songfic mess

Сентябрь захватывает всю планету в свои объятья. Чонгук плетется со своим потрепанным портфелем по территории кампуса. Мимо проезжает тот парень с отделения философии, который на прошлой лекции по теологии достал преподавателя вопросами (на самом деле – просто издевался над бедным профессором Стивенсом, которому до пенсии осталось буквально несколько секунд – настолько он старый). Он сигналит звонком на своем новеньком велосипеде, проезжая мимо нарочно замедляется и ударяет Чонгука по затылку. Чон вздыхает, слышит раздражающий и противный смех этого парня и молча идет вперед. Осталось около пятидесяти метров до двери общежития. Студенчество считается самым лучшим периодом жизни человека. Но Чонгук так совсем не думает. Эти разговоры об изящном искусстве, новых течениях, барокко и рококо - такая глупость на фоне всех вещей, что происходят в мире. Никто ничего не говорит о Французской революции, а Чонгуку просто жизненно необходимо узнать о том, как все произошло и как все будет происходить дальше. Он порывался оставить учебу и переехать в Париж, но отец благополучно оборвал это его желание парой легких пощечин и угрозой лишить его наследства, на которое Чон-младший претендует. И пришлось промолчать, и ехать в этот трижды проклятый Оксфорд, в котором все выглядит так, как выглядело сто лет назад. Время здесь остановилось, даже птицы перестали петь. Вечная осень, вечный листопад. Вечные дожди. Он доходит до здания общежития, тянет на себя тяжелую дубовую дверь, которая скрипит очень громко и очень противно – практически, как смех того придурка с теологии. Почему Чонгук вообще ходит на теологию? Уму непостижимо. Едва ступив на порог общежития, Чонгук слышит какой-то громкий грохот снаружи. Он выходит обратно на улицу. Небо сгущается так стремительно и так быстро, превращается в свинцовое пятно, грозящее вот-вот рухнуть прямо на землю. Чонгук замечает на небе несколько молний, вспоминает опыты Бенжамина Франклина и думает о том, где бы ему достать воздушного змея прямо сейчас? Молния рассекает серую массу облаков, раз-два-три, раздается гром, какой-то удивительно гортанный и низкий, такой сильный, что вибрация отдает прямо в грудину и внутри все сжимается. Чонгука колит ощущение чего-то надвигающегося, чего-то невероятно важного, но не ясного абсолютно – становится так тяжело дышать, на лице от чего-то появляется улыбка, и первая капля сентябрьского дождя падает прямиком на кончик носа. Он прикрывает глаза, вздыхает разряженный после молнии воздух, думает об азоте и кислороде, открывает глаза и видит девушку, которая бежит прямо к нему, пытаясь прикрыть голову от капель дождя томиком Даниеля Дефо. Сентябрь охватил в свои сети весь существующий мир. Он крадется медленными шажками и оставляет за собой ярко-желтые и оранжевые следы клена и дуба. Гарвард похож на огромный и бестолковый муравейник. Чонгук похож на полумертвую муху, которая шуршит своими лапками по треснувшему асфальту, тащит свою тушу в библиотеку, чтобы доказать профессору по теории искусств какой-то тезис (какой именно – Чонгук уже сам не помнит, если честно). Он заворачивает на центральную аллею кампуса, здесь десятки студентов валяются на газоне. В большинстве своей – мальчишки в этих идиотских твидовых брюках и абсолютно дурацких подтяжках. Что эта за мода? Что за подтяжки? Вам что, пять лет? Он проходит мимо ирландцев, которые вбиваются постоянно в кучку и не впускают никого в свое самопровозглашенное «сообщество свободных мужчин». Чонгук завистливо прикусывает губу, когда самый старший из них, похожий на романтизированного и эротизированного лепрекона, встает со скамейки и потягивает на сентябрьском солнышке. Его рыжие волосы превращаются в маленький костер, а ясные голубые глаза смотрят на Чонгука с легким налетом агрессии и замешательства. Чонгук засматривается не него, спотыкается о камень, брошенный кем-то посреди улицы, и падает больно, коленом об асфальт, роняет из рук тетрадь, листы которой благополучно разлетаются по улице. Где-то слышится смешок. Чонгук думает лишь о том, что мог бы сейчас сражаться где-нибудь на Миссисипи против южан. Хотя, наверное, и там бы его не приняли за своего – это вечно проклятие эмигрантского отпрыска. Он обреченно вздыхает и поднимается, медленно собирает листочки с лекциями и зарисовками, вкладывает их обратно в обложку и думает о том, что надо бы попросить у соседа клей и собрать все лекции раз и навсегда. Он поднимает последний листок, на которым кривым почерком выведены строчки из стихотворения Оливера Холмса: «О прошлом память я храню, сжимает сердце вздох, когда я вижу средь руин зеленый плющ и мох». Почему они здесь написаны – Чонгук не представляет и не помнит, но слышит гром и поднимает взгляд на небо. От утреннего ясного неба ничего не осталось совсем – тучи набежали откуда-то так спешно и быстро, закрыли солнце и всю пелену синего сентябрьского неба. Гром повторяется вновь и вновь, но Чонгук не может нигде увидеть молнию. Оглядывается растерянно, пока остальные убегают в укрытия, в кампус, в дома. Чонгук остается один, вздыхает и изнутри наполняется чем-то невероятным. Словно приняв приличную дозу опиума, он ощущает, как кровь закипает, а тело становится невозможно легким, способным взмыть куда-то прочь, прямиком в эти пушистые облака. Голова его так кружится, лист в руке дрожит, Чонгук прикрывает глаза, раз-два-три, молния озаряет небо в тот самый миг, когда он открывает глаза вновь. На нос падает тяжелая дождевая капля, скатывается к кончику и срывается на губы, которые Чонгук облизывает, улыбаясь. Он смеется вслух от нахлынувшей радости. И видит девушку. Она бежит мимо него, пряча прическу под томиком Даниэля Дефо, сталкивает взглядом со смеющимся Чонгуком и смеется в ответ. Кто, ради бога, читает Дефо в 1864 году? Сентябрь до невероятного быстро набирает обороты и мчит планету прямиком к зиме (в определенных ее частях). Чонгук – вечный студент, отдыхает в перерыве между лекцией по терапии и практикуме по гистологии. Кампус Комплутенсе в это время (с часу до трех) похож на вымерший зоопарк. На улочках нет никого, так тихо, слышны только птицы и шум ветра. Чонгук почти уверен, что, прислушайся он усерднее, сможет услышать звук того, как пожелтевший лист отрывается от своего корешка и летит, ведомый ветром. Чонгук иногда думает о том, что медицина – совсем не его, пихать во всех опиум в качестве успокоительного и до конца жизни разбираться в чужой боли - занятие сомнительное. Нужно было поступать в Сорбонну... или в Оксфорд, на факультет истории искусства – почему бы и нет? Ему так интересны все эти течения и веяния, так любит он рисовать на холсте все то, что придет в голову. Изучать медицину – совершенно точно одна из тех глобальных ошибок, которые Чонгук совершил в своей жизни (и совершит еще кучу). Он откидывает голову и жмурится от солнца. Где-то тарахтит машина – профессор по невропатологии недавно купил новенький «Форд» - чудо техники. Как такое возможно, что человек построил что-то, что само по себе двигается – Чонгук понять до сих пор не может и всем сердцем восхищается парнями с физического факультета, которые мастерят подобные штуковины каждый день. Аплодирует стоя, так сказать. Он нащупывает на скамейке рядом свежий роман Фицджеральда о психиатре и его пациентке, о любви и Швейцарии, о которой Чонгук только мечтать может. Он вздыхает. Читать это сейчас кажется кощунством. Утром в газете он заметил какую-то статью о том, что, возможно, только что избранный рейсхпрезидент (эта должность у них теперь как-то иначе зовется) вполне может развязать еще одну войну, хотя мир еще не отошел от Первой. Все кажется бессмысленным сейчас для Чонгука. И медицина, и мечты об искусстве, и ощущение полного одиночества в чужой стране. Он вновь прикрывает глаза и хмурится. На душе становится тоскливо; ни с того ни с сего солнце вдруг исчезает за тучей, бог знает откуда появившейся, а по аллее пробегает сильный порыв ветра – скидывает Фицджеральда со скамейки, а Чонгука заставляет открыть глаза. Он слышит бархатистые раскаты грома, вспоминает то, как младший брат каждый раз боялся этих звуков и прибегал к нему, чтобы почувствовать себя в безопасности. Чонгук вспоминает, как его брат еще долгое время после войны пугался грома – звуки напоминали ему о бомбардировках. В сердце что-то щемит в этот момент, когда он думает о брате, но упавшая неожиданно капля дождя (прямиком на нос – вот это точность!) отвлекает его от мыслей о брате. Он слышит чей-то забавный топот и оборачивается. По газону бежит девушка, перепрыгивает через посаженные и уже заканчивающиеся ирисы, смеется, когда видит Чонгука, и пытается спрятаться по маленькой книжкой – «Робинзон Крузо». «Не сиди так! Заболеешь, Чонгук!», - кричит она, улыбаясь и пробегая мимо. Чонгук смотрит на ее удаляющийся силуэт и прикусывает губу. Его не покидает ощущение того, что он где-то видел ее когда-то. И знает ее очень хорошо. Сентябрь! Самое грустное время года – похороны лета. Никакой тебе summertime sadness, только autumn and depression. Чонгук затыкает уши наушниками и плетется в общежитие. Папа говорит, что Сеульский университет – вверх престижа во всей вселенной. Чонгук уточняет у него, действительно ли он считает, что во всей ВСЕЛЕННОЙ нет ничего более престижного, чем СЕУЛЬСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ, за что получается заслуженный подзатыльник, молча соглашается и кивает. Нет причин спорить. Нет сил спорить – Чон в какой-то момент превращается в меланхоличного поэта, хотя учится на факультете информационной безопасности. Иногда ему снится, что он поступил в Гарвард и изучал там шесть лет к ряду философию и теологию; иной раз снится, что учится в Оксфорде и ненавидит историю. Но реальность сурова – ни тебе Сорбонны, ни тебе, хотя бы, Кембриджа. Добро пожаловать в Сеульский университет. Он добредает до подъезда и пытается вспомнить, куда дел ключ-карточку. Вздыхает. Жизнь оказывается слишком тяжелой шаг за шагом. Он обреченно вытряхивает содержимое рюкзака прямо на землю. Здесь и провода какие-то, карандаши, тетрадь для нот, тетрадь для лекций, книга по криптографии, остаток бутерброда, пакетик чая, пакетик кофе, ошейник (?) – все, что угодно, но ключа нет. Он садится на ступеньку крыльца и ждет. Рано или поздно сосед по комнате придет и откроет. Он точно вернется, ему некуда идти более – он такой же ботаник-заучка как и Чонгук. У таких ребят секс – только отметка в загранпаспорте. Студенты снуют туда-сюда, кто-то парочками (этих Чон ненавидит больше всего), кто-то по одиночке, кто-то целыми группами. Как возможно успешно социализироваться в обществе – Чонгук не совсем понимает (не врубается вообще), поэтому предпочитает быть сторонним наблюдателем, ведь в квантовой физике наблюдатель играет огромную роль. Если его нет – мира не существует, электроны становятся волнами и делают вообще все, что им захочется. Он вспоминает о том, что вещи так и валяются на асфальте крылечка, поэтому сгребает все в охапку и просто кидает в свой рюкзак. Закрывает его и кладет на колени. Смотрит на то, как люди ходят, стоят, бегут, говорят, смеются и плачут – весьма занимательное зрелище. Солнце печет голову приятно, на коже ощущается теплый ветерок, который вслед за собой тащит некоторое количество красных листьев клена, будто только сорванных с флага Канады. Чонгуку очень хочется оказаться дома, слишком большое количество свежего воздуха вредит его имиджу мизантропа и маргинала, коим он, на самом деле, не является. На самом деле Чонгук – непризнанный художник. Ему очень хочется дорисовать свою мангу и издать ее под псевдонимом, чтобы никто не знал, кто настоящий автор. Оставаться человеком-загадкой, зарабатывать кучу денег и быть популярным, рисовать, рисовать и еще раз – рисовать! Но приходится ходить на лекции по криптографии (кажется, на следующей неделе экзамен?) и делать вид, будто тебя не раздражает это «О, ты же программист? У меня миксер сломан, можешь починить?». Чонгук вздыхает. И как будто этим вздохом подгоняет на небо облака и тучки – они охватывают солнце в цепкий и плотный круг, и светило сдается. Прячется за ними, вся улица погружается в легкую серость и пасмурность. Чонгук улыбается – он так любит подобную погоду ,что сил нет. Раскаты грома тихонько подкрадываются откуда-то сзади и вмиг разрывают небо на кусочки, и кажется, что стекла с домов сейчас посыплются на землю, но этого не происходит. Чонгук завороженным взглядом сморит на небо, которое озаряется вновь и вновь кривыми молний, похожих на разошедшиеся швы на ране. Чонгук улыбается и думает о чем-то своем, совсем не замечая того, как рядышком с ним кто-то садится. «Я так люблю дождь!», - слышит он справа и слегка вздрагивает от неожиданности. Рядом сидит та девушка со второго курса, которая на прошлой неделе на глазах у всех разбила витрину студенческого буфета, нечаянно споткнувшись и упав. (Справедливости ради, разбила она витрину не руками, просто споткнулась, а поднос с тарелками вылетел из рук и приземлился на (сквозь) витрину. Это, знаете ли, тоже талант определенный). Она выглядит какой-то... особенной. Чонгук впервые видит ее так близко (как и вообще любое другое существо женского пола, кроме кошки его соседа, которую зовут Нора – она Чонгука совсем не жалует вниманием) и не может поверить своим глазам. Мозг отчаянно посылает сигнал о том, что она – очень знакомая, очень близкая, какая-то «своя» и настоящая, но Чонгук не понимает, почему? Почему сердце стучит слишком быстро, почему ладони вспотели и во рту высохло? Почему он смотрит на нее и видит ее всю, все ее мысли видит, все ее чувства, слова, шаги, действия, страхи, боль, любовь? Он покрывается мурашками, где-то вдалеке вновь гремит гром и кричат испуганные им дети. Чонгук чувствует ее тепло, касается ее ладони, а она в ответ не отстраняется, нет – она сжимает его ладонь и смотрит внимательно прямо в глаза, прямо в зрачки целить. В зрачки, мать их! Никто никогда не смотрел Чонгуку в зрачки! Кто она такая? И почему сейчас, когда первая капля первого дождя этого сентября падает прямо на кончик носа, Чонгук хочет смеяться и кричать от радости, совершенно забыв о том, что послезавтра (или когда он там) экзамен по криптографии?.. «Это прозвучит глупо, но... ты когда-нибудь слышала о соулмейтах?».