Земфира

      – А чё потом-то? – Дойя отпила чай. Никогда не умела бесшумно. То причмокивала, то чего ещё. Но не то, чтобы несносно или мерзко. Это выглядело женственно, но как-то… Прямо как противная старуха Луиза делала, только… Дойя красивая. Очень. Но на тот момент Она вспоминала Луизу не как вздорную костлявую старуху, а как «тётю Луизу, гуманную и семейную, и немного ворчливую»… но оно же от любви.       – Ну чё-чё, – Земфира смиренно вдохнула, – домой пошла.       – Ой, слушай, ну страсти рассказываешь, не завидую, сестра, – Дойя откусила круассан и крошки посыпались на ситцевое платье.       – Сама себе не завидую, — она гладила тяжёлым раскалённым чугунным утюгом какие-то брюки.       – Так ты, это, дальше-то рассказывай.       – Дальше?... ***       – Где Микаэль? – Рошель добрела до пустой квартиры, но не обнаружив брата в ней, вышла на лестничную площадку.       – Шелька, – Марчш вытирала руки полотенцем и глядела в сторону, как будто боялась реакции девочки на её следующие слова, — ты, доченька, только не волнуйся. Рошель стояла и смотрела в пол.       – Микаэль теперь далеко. Его увезли, но с ним всё хорошо будет, он в приюте будет…в этом, в детском, вот. Он же маленький совсем, кажись, всё забудет, – женщина выдавила улыбку.       Рошель подняла удивлённые глаза.       – К-как в приюте? А я? – глаза блестели от наполненных слёз, которые выступали за глазницу и текли по пухлым щекам. – М-мы бы…вместе жили квартире, почему меня не спросили…       – Шелька, что ты… – женщина обхватила руками голову девочки, – ты что, глупая, говоришь, ты же маленькая ещё, как-бы ты его потянула. Знаешь, как это сложно, это ведь деньги, дом, ты ещё в школу ходишь, Шелечка, как бы мы его на тебя оставили?       – Я бы… – Шелька начала плакать, всхлипывая и заикаясь, всякое слово звучало как протяжный стон – я бы учёбу бросила, я бы всё делала, я бы листовки клеила, полы мыла, как тогда мы с…       Рошель запнулась.       ... с Рогнедой.       Девочка начала выть и задыхаться от рыданий. Потом села на пол и по лестничной площадке пронёсся жуткий ребячий крик.       – Вставай, Шелька.       – НЕ НАЗЫВАЙТЕ МЕНЯ ШЕЛЬКОЙ. НИКОГДА.       Она встала и убежала к себе в пустую квартиру. Она доползла до стола, села на табурет и опять зарыдала. А подняв глаза, увидела мамину чашку с недопитым чаем. За окном было темно, лил дождь.       Из записок Земфиры, урождённой Рошель Гойл:       «...Полагаю за тайные дела моего отца так всё вышло…»       Тётка Марчш не сказала ещё кое-что. За Рошель тоже должны были прийти. Забрать в приют. Ей ведь нет шестнадцати. Рошель пошла за пуговицами к Луизе. На самом деле, эти поганые пуговицы ей и даром не нужны были больше. Просто повод не оставаться в этой одинокой тёмной квартире, где всё напоминает о бывшей дружной и счастливой семье. Всё когда-то становится «бывшим».       В школе с Рошель больше никто не разговаривал. Тыкали пальцем. «Дочка мыльной торпеды», «Мисс Панталон» и так далее – новые популярные клички для бедной, теперь уже, сироты.       Рошель подходила к берегу злополучной реки и кинула детский суровый взгляд, полный пренебрежения и тоски. Вон там лежала Гореслава. Всё также пасмурно. Она пошла дальше.       «Ох, бедная ты бедная. – Луиза разливала чай, – ты держись, Шели, крепись».       Эх, и все твердят одно и то же.       Из записок Земфиры, урождённой Рошель Гойл:       «У Луизы никогда не было скатерти на столе. И даже клеёнки. Поэтому она стелила газеты. Так вот, постелила она какую-то свежую газету, а потом посмотрела мне в глаза, потом посмотрела на газету, вцепилась в газету и начала в спешке сворачивать.       – На розжиг кину. (к слову, у Луизы была частная холупка)       Я потупила на неё взгляд. Чего это она. Что в этой газете?       – Дайте посмотреть, газета-то свежая.       – Да ладно тебе, Шелечка, там же всякую ересь-то пишут, чего ты там такого увидишь… – Луиза переминалась, прямо даже не похоже на неё было, но я то сразу всё поняла.       – А что пишут?       – Говорю же, ересь…всякую. – она держала свёрнутую газету в руке, – ну ладно, пойду что-ли это, печку растоплю, хах.       Мы ещё посидели, она что-то спросила про учёбу. Конечно, я врала, что «всё хорошо». А потом я пошла. Так и, словно в каком-то бреду, дошла до дома. Раньше я никогда не обращала внимания на почтовый ящик, он даже не попадал в мой рассеянный обзор. Но на этот раз мне впервые захотелось посмотреть, что же там такого, что каждая соседская бабка высматривает дно этого ящика.       Из ящика торчала газета. Та самая свежая, которую Луиза второпях выхватила и пустила на розжиг. Я вытащила её, развернула и впала в ступор.       « ДОЧЬ БЫВШЕГО МЫЛЬНОГО КОРОЛЯ ГОЙЛА ПОКОНЧИЛА ЖИЗНЬ САМОУБИЙСТВОМ»       1 страница. Заголовок.       Ко мне подошла соседка с нижнего этажа.       – Это моя газета. Мне пришла.       Я прижала газету к себе.       – Ты чё, не слышала? Моя газета, а ну отдала.       А я стояла с газетой в руках и смотрела в никуда «да, какое самоубийство..это не так.» . А потом я повернулась к бабке и начала, треся её за плечи, орать на русском: «она не сама!», «вы её видели?!», «это неправда!», «ложь!».       – Пусти! Совсем свихнулась!       Потом я всё-таки узнала, что за мной должны были приехать и забрать в детский дом. И я убежала из дома. Взяла ту самую заначку с маминого комода, на которую должно быть куплено выпускное платье для Рогнеды. И на следующее утро тридцать девятая квартира двадцать второго дома опустела навсегда. С этого самого момента начались мои скитания по всем трём стенам.       Я не знала, куда мне податься. На мне были расклешённые скатанные брюки, какая-то блуза и мамина баклажанная курточка, с Луизиными разными пуговицами. А в кармане все мамины сбережения. Ну и, в общем, узнала я про кадетский корпус. И пошла туда рекрутом.       Когда инструктор выкидывал что-то патриотичное, я лишь где-то внутри пожимала плечами или пропускала мимо ушей. Во мне не было ничего патриотичного. И я даже не пыталась выжать из себя что-то благородное.       К концу второго месяца я поняла, что ненавижу нашу власть. А третий месяц жизни в кадетке был как пытка. Я, может, и научилась держать равновесие на тросах и ставить подножки своим сверстникам, но это было просто смешно. Просто скучно.       Познакомилась с пылкой рыжей девочкой. Её звали Петра. Её энтузиазм вызывал то ли зависть, то ли смех. Но она была добрая и очень способная. А около неё крутился какой-то олух, по имени Олуо. И знаете, на русском оба существительных созвучны. Он и вправду олух. В их компании были ещё два каких-то парня. Оба ужасно низкие, один чуть выше меня, другой ниже. Тоже такие умные, благородные, в разведку, видите ли, хотят. В общем, скучно, все такие правильные... <tab... я и трёх месяцев не вынесла. Сбежала.       Сбежала с кое-каким парнем. (Он мне предлагал быть его «полевой женой». Конечно, это всё шутки.)       Вместе мы с ним добрались до стены Мария, он отткуда родом. Пересекли стену, и оставшиеся полгода я прожила в Шиганшине. Разумеется, до её падения... »