Земфира

      Из записок Земфиры, урождённой Рошель Гойл:       «С самого маленького я отличалась особой наблюдательностью. Именно поэтому я веду этот дневник. Я не могла не заметить некоторых вещей, находясь в кадетском корпусе. Ради уважения к службе написать стоит. Но меня не интересует быт и жизнь. Казармы, изнуряющие тренировки и просто бесконечная чистка картошки, от которой к окончанию учения просто, наверно, глотка сворачивается в спираль, не давая поместить в себя этот… продукт, мало кого интересует. Мне нужны люди. В течение трёх месяцев пребывания в кадетском военном корпусе я как наблюдатель успела много заметить. Странностей, да? А вот нет. Жестокости жизни.»       Кадеты. Странные существа. Кадеты делятся на два лагеря. Первый лагерь – это такие же, как и Рошель, когда-то пришедшие из-за нужды сироты, дети из нищих семей, простые дети, которые хотят жить. Приезжали со всех округов, даже с Подземелий, подземных детей было видно сразу, они выглядели крайне болезненно, с ними не общались. Им не нужно особо стараться, если они не попадут в военпол, их с радостью примут в гарнизон. Ну да, не центр, но и не разведка, упаси её… Общение с ними простое, непосредственное, любовью к родине их димагогии не блещут, они едят, спят, ходят на тренировки, общаются, знакомятся (в отличие от будущих разведчиков, которые почему-то(!) поступают в кадетку уже целой гильдией (фанатов Эрвина Смита и Майка Захариуса), и просто выжидают момент, когда же это всё уже кончится. «В иной раз сидишь и думаешь, и как им совести хватает, вот так, ради себя и своей шкуры, без малейшей преданности и искренней любви к службе и человечеству... а потом ты вспоминаешь, что ты такой-же как они…» (записки Земфиры)       Второй лагерь более пылкий, более прыткий. Эти дети не странные, не глупые, не психи и не ненормальные. Эти дети метят в разведчики.       Романтичная профессия – разведка. Пилигримы, очарованные странники, хитрые, образованные, изощрённые, смелые, сильные, самоотверженные. Они ищут, ищут те самые ключи, которые откроют их сознаниям все загадки этого мира. Они не поддаются на пошлость и человеческие тленные земные слабости и пороки, они идут к ней, к этой разгадке, они впиваются, вгрызаются зубами в эти тайны, их спины выгибаются мостами, кости хрустят, а они продолжают идти вперёд, смотреть туда – вперёд, не оглядываясь назад и никогда ни о чём не жалея. Не жалея ни своего духа, ни тела.       Они свободны!       Хочешь вкусить настоящей жизни – иди в разведчики!       Вот так и думают бедные дети об этом «незаурядном» легионе. Их непосредственный кумир, которого им приводят в пример это, без сомнения, - Эрвин Смит, надежда всего человечества, красив, горяч, целеустремлён и, что главное, предан легиону до конца действительно настоящей(!) жизни. Они спят и видят, как именно сам капитан Эрвин награждает их орденами героев человечества за проявленную отвагу, как они становятся его «правыми руками», ногами и тому подобное. И самое главное, всё это они говорят с абсолютным детским восторгом в глазах, они захлёбываются, плюются, когда с диким (дичайшим, дичайшим!) энтузиазмом рассказывают, что хотят за стены, что хотят увидеть этот жестокий, но прекрасный мир, как ветерок за стенами обдувает их припухлые от юности щёки и от того же ветра глаза наполняются скупыми слезами. Но на вопрос «а как же титаны?», казалось бы, они смутятся, но нет. Всегда из компании этих мечтателей найдётся тот парень, который вставит своё: «Да я этих титанов…!» И все подхватят: «Да, да и мы, да на раз-два им шею снесём!» А потом они поедят, снова помечтают, и уйдут, а ты остаёшься. И в голове не укладывается, откуда берутся такие дети.       Но проходит время, и с ним приходит простое смирение. Они вечно между собой ссорятся, эти два лагеря. Одни обсмеивают «психов и идиотов» в форме крайне уничижительной, но ни разу не острой сатиры, а другие просто чисто и искренне (это у них в крови, именно это «чисто», «искренне») презирают «корыстных негодяев».       На чьей стороне Рошель?       Из записок Земфиры, урождённой Рошель Гойл:       «На чьей я стороне? А вот сложно сказать. Я не воин, но чтобы праведными делами преследовать свои цели… А, может, ищу себе оправданий?»       Но как сказать, кто из них поступает неправильно? Нет, этого сказать точно никак нельзя. Жизнь ведь, она хороших и плохих не имеет. Каждый «маленький» человек – это часть большой жизни. Но жизнь она жизнью. Кто из этих двух «видов» людей нужен человечеству? Это уже другой вопрос…

***

      «Мы сидели на полу. Я и девочка Петра. Петра – это низкорослый ребёнок моих лет, при поступлении она носила длинные волосы по лопатки, но потом быстренько остригла их в кадетском сарае, потому что так посоветовал инструктор. Не приказал и не сказал – посоветовал!       — Нужно привыкать к непосредственному подчинению! – Петра говорила это с выдавленной улыбкой, когда стригла свои волосы, а сама ревела, потому что жалко.       Петра улыбалась довольно часто. Правда, улыбка была какая-то грустная, как-будто она с чем-то смирилась. С чем-то таким, с каким мало кто может смириться, хах. Она была светленькая, но с рыжинкой. Ну в темноте казалось, что вообще рыжая. Ну не ржавая, а именно такая, жёлто-рыжая. Глаза у неё были ясные, глуповатые немного, если честно, но ей такие достались, на самом деле она сама была неглупа. Шустрая она была, как муха. И смешная. Но она была миловидной такой наружности, её было видно среди многих девчонок. Вот такая Петра.       Олуо. Русый парень, не особо высокий, но болтливый. Но он добрый был, и, в принципе, сносный, просто олух немного. Постоянно ему не везло, в общем, в компании таких называют безнадёжными лопухами или неудачниками. Что сказать, будущий разведчик. Не удивлюсь, если пошёл только ради девочки Петры. А она всё жалела его.       Гюнтер и Эльд. Это такая категория людей, про которых толком-то ничего и не расскажешь. По-крайней мере, плохого. Добрые отзывчивые мальчишки. Могли сострить, и с ними в принципе было занятно общаться. Гюнтер мне помогал с троссами, а Эльд таскал за меня мешки с картошкой в поле, когда мы всей кадеткой дружно пошли её копать – и это ещё одна веская причина просто ненавидеть картофель в любых проявлениях!       С этими четверыми я и общалась. С Петрой мы даже спали на соседних койках. Мы много разговаривали.       Мы сидели на полу у входа в казарму и просто смотрели в небо, на звёзды. Небо было в ту тихую октябрьскую ночь усыпано звёздами, не проблёскивало ни одного облачка. Особенно красиво смотрелось отражение небосвода в реке, если прищуриться, то, казалось, горизонта не было, казалось, что вот он - край Земли. Лучше б так и было... Банально, но это была одна из скромных прелестей «романтики кадетки". Именно в такие моменты несчастные кадетские дети, будущие служители своей отчизне, привыкли исповедоваться.       — Я из Хлорбы, это деревня в Розе, живописное местечко, я очень скучаю. У меня там папа, мама… Отец хотел, чтобы я была медсестрой, а я…я хочу служить. – Петра даже в такие моменты умудрялась улыбаться. Особенно на этом "хочу служить" "разлитая" улыбка с детской плоской интонацией в голосе, которая говорит о том, что Петра, такая маленькая, а уже помешанная. И меня это уже не пугало...       — Так, медсестрой можно быть и военной. Тоже ведь благородно, лечить раненных героев. Это ведь тоже служба. – я нарочно придала своему возражению некий озабоченный оттенок, как будто понятие благородности меня особенно волнует. Но, должна признаться, я говорила не без искренности.       — Нет, ты не поняла. Я хочу сражаться.       — А, ну молодец, большинство здесь… наоборот. Пришли сюда, чтобы не сражаться никогда.       — Они просто эгоисты.       — Да.       Петра улыбнулась, но потом затихла. И подняв голову к небу спросила, не отрываясь.       — А ты?       — А я? Что я?       — Ну ты. Ты откуда?       Этого вопроса внутри я побаивалась. Соврать или сказать правду?       — А я…       — Ну? – Петра всё обсматривала своими глазёнками удивительный пейзаж.       — А я тоже с Розы. Ну я из городской местности, вот так.       — О, выходит, почти землячки. Ну и что? – она спрашивала не отрывая взгляда от звёзд.       Петра, Петра… Тьфу на тебя, Петра...       — Ну, мои родители… Они… Мама и папа были разведчиками.       Петра резко повернулась в мою сторону. И зачем я вообще это сказала?       — Ого.       — Да, «ого». Ну и, в общем, они из последней вылазки… это…       — Не вернулись?       — Да, да… Именно…       — И ты решила пойти по их стопам? Это так благородно! - потом она опомнилась, – Ой, извини, пожалуйста. Они ведь не вернулись. Это ужасно! Соболезную тебе!       — Да не стоит, ха…       Да уж, действительно не стоит.       — Так что ты смотри, разведка – это не такой уж и разумный выбор. Будь осторожна. Петра.       — Ну мы же будем вместе! – Петра обхватила меня своими детскими ручками.       Я и правда не умею врать. На своих словах искреннего напутствия чуть не накололась…       — Да, да, конечно.       Мы просидели так в обнимку. В первый же раз за эту тяжёлую осень я почувствовала тепло. И это тепло было от чужой кадетской девочки. Я даже растрогалась немного. Совсем малость. Для приличия.       — Петра.       — А?       — А что будешь делать после разведки?       — После? Ха, не, разведка это не просто служба, разведка это…       ... это жизнь, это призвание, это отрада, это всё самое святое, светлое, чистое и непорочное, что есть в этих стенах и за ними.       — Да ладно, ну а вообще?       Петра снова улыбнулась, только более… смущённо?       — Ну а если вообще, то я… только не смейся, ладно?       — Ладно.       — Я мечтаю замуж выйти. – И Петра расплылась в этой безнадёжной улыбке. Этот «подвид» из многих «подвидов» «видов» её улыбки шёл ей больше всего. Даже очаровывал.       Но это было просто неожиданно. Только что одна из заводил культа юных разведчиков говорит про…замуж? Я настолько привыкла, что будущие разведчики – это сверхлюди, которым чужды все людские пороки, что про какие-то чувства (даже платонические) по отношению к Петре я слушала с удивлением и неким трепетом.       — Ну что ж, очень хорошая мечта. Небось за офицера какого хочешь?       Петра рассмеялась. Рассмеялась и я. А потом пришёл комендант и загнал нас по койкам.» (записки)       Из записок Земфиры, урождённой Рошель Гойл:       «И спрашивается, в чём жестокость жизни, о которой говорилось в начале? А в том, что эти пылкие, одурманенные высокой мечтой и целью дети через несколько лет вместо "бросания вызова" своей мечте будут бросать вызов смерти. А, может, это и есть часть их мечты?»